— Наверное, она танцует в каком-нибудь баре, — сказала бабушка и метнула взор на стеклянную горку, — может, танцует в баре на Венгерской улице. Там, где артиллерийские казармы… Один венгерский батальон и один чешский полк… Этот бар наверняка существует теперь! — воскликнула она решительно. — Во времена императора там такого бара,
Она опять махнула рукой, будто разговор окончен, и попросила меня, чтобы я рассказал, что нового в школе после каникул и что вообще делается…
— Оставим это сейчас, — выпалил я снова небрежно, посмотрел на круглый столик, на котором не было даже пустой рюмки, ни ломтика лимона, — все перенесли в соседнюю пурпуровую комнату; сегодня мне совсем не хотелось откровенничать и разговаривать, все в доме вертелось вокруг гостей. — Оставим это сегодня. Бонбоньерку я в руки не возьму, — улыбнулся я. — Сейчас начало сентября, время летит… — Бабушка вздрогнула, забренчала цепью, а я убежал. В кухню, за бонбоньеркой от Шпитца. Я отнес ее в пурпуровую комнату, где сидели все: мать, отец, дядя и она, «звезда», где сейчас сидела и Руженка. Молча я положил бонбоньерку на стол к ликеру, к рюмкам, к ломтикам лимона и больше на нее не смотрел. Чтобы «звезда» не спросила меня, почему… Но все произошло не так.
Едва я вошел и положил бонбоньерку на стол, «звезда» захлопала в ладоши и стала улыбаться мне рубиновыми губами и черными блестящими глазами, улыбаться мне сквозь длинные, тонкие, черные ресницы, от которых я чувствовал себя совершенным дурачком, и вдруг сказала:
— Mihály, gyönyörü fiu, gyönyörü kiss fiu!9 — И по-немецки прибавила, чтобы я сел к роялю и что-нибудь сыграл.
Мать улыбнулась и начала за меня извиняться, извиняться, что я еще не очень умею, учусь недавно… Но «звезда» все это весело обошла, и отец кивнул мне и предложил, чтобы я сыграл. Мне ничего не оставалось, как сыграть. Но прежде чем я сел к роялю, который стоит в углу комнаты возле зеркала, я должен был — хотел я этого или нет — сбегать за нотами, которые лежали в комнате у бабушки. Выбора у меня не было, потому что без нот я бы вообще ничего не сыграл. Бабушка, увидев, что я опять вхожу в комнату, холодно спросила меня, может быть, мы поужинали и, может быть, эта танцовщица из бара не сидела с нами за одним столом… Я сказал «да», сказал, что пришел за нотами, потому что буду играть. Тут бабушка вздохнула и сказала, чтобы я взял что-нибудь легкое. Легкое, что годится для танцовщицы с Венгерской улицы, где стоят артиллерийские казармы… А Миша закричал, что я должен сыграть что-нибудь хорошее, потому что,я должен похвастаться. Сыграть то, что умею лучше всего. А бабушка вытащила костлявую руку из рамы, махнула и сказала, тогда пусть я возьму «Stille Nacbt», Но медведь заворчал, что сейчас не рождество, а начало сентября.
— Да-да, начало сентября, — проворчал он, а взглянув на меня, сказал: — Если она певица в королевской опере в Будапеште, то сыграй что-нибудь венгерское. Танец Брамса…
И тут же начал на диване трястись, разводить руками, крутить головой и улыбаться танцовщице в горке, которая, однако, была необычайно тихой, скромно опустила глаза и совсем почти не говорила… А бабушка продолжала настаивать, что «звезда» — танцовщица из бара, который находится возле артиллерийских казарм, и что лучше сыграть тирольскую. Что для танцовщицы из бара это будет лучше, чем Брамс, которого она все равно не поймет… И начала тихонько напевать, что случается очень редко, наверное один раз в шесть лет:
A Blatt von an Bleaml, a Stäuberl an Erd,
von an Bodn, den ma fiabt von an Land, dös oam werth…10
Я взял «Almenrausch»11, тетрадь тирольских песен, где на четвертой странице «Andenkn»12, и вышел из комнаты. Потом, в пурпуровой комнате, где все собрались, сел за рояль и сыграл «Andenkn» и «А Blatt von an Bleaml»… Когда я кончил и хотел встать со стула, все, кроме отца, стали хлопать, а мать сказала, чтобы я сыграл еще какую-нибудь чешскую… И я сыграл «Течет вода, течет», словацкую, которая всегда нравилась маме, а еще президенту, который умер в прошлом году осенью и портрет которого висит рядом с его преемником в этой пурпуровой комнате на стене… Когда я кончил, то опять все хлопали, кроме отца, а «звезда» кричала «браво», смеялась.
— De gyönyörüen játszot de gyönyörüen játszot, Miska, Misi, gyönyörü fiu, gyönyörü kiss fiu!13 — повторила она.
Мать улыбалась и была довольна, доволен был, наверное, и отец, хотя он не улыбался, не хлопал, не говорил и даже не посмотрел на меня, а мне было все равно. И когда я эту «звезду» видел, мне казалось, что она приятная и милая, милая и хорошая и, видимо, меня очень любит, хотя, собственно, не знает меня… И я с сожалением посмотрел на стол, где стояли ликер, рюмки, ломтики лимона, а рядом лежала ее бонбоньерка, на которую, как и она, я не обращал внимания, — бонбоньерка от Шпитца…
А потом мать попросила «звезду», чтобы сыграла она.
