Она села к роялю, потрогала красные бусы, потом одной рукой пробежала по клавишам и по-немецки сказала, что сыграет кое-что из своего репертуара… Мне было интересно, сможет ли она вообще играть, ведь у нее такие длинные ногти, во всяком случае моя старая учительница вдова с Градебной улицы всегда следила за тем, чтобы у меня были коротко острижены ногти… Но «звезде» ногти, видимо, не мешали. Она пробежала пальцами по клавишам, и я сразу узнал, что она играет из «Риголетто» арию Джильды. А потом арию Розины из «Севильского»… И когда она кончила, я не знаю, как это случилось, но я воскликнул, чтобы она спела. Наверное, потому, что Джильда и Розина мне очень нравились. Она улыбнулась, сказала «gyönyörü Miska» и начала играть и петь…
Мы сидели ошеломленные. По комнате разливался ясный хрупкий голос соловья, звучал ясно и звонко фарфор, который стоит кое-где в комнате, картины, полированное зеркало, все, что тут было, наверное, и портреты двух президентов, голос пел по-итальянски — это было прекрасно. Такого пения я еще никогда ни в одной квартире, ни в одной комнате не слышал, только по радио или на граммофонных пластинках. Это было так прекрасно, будто пела сама Амелитта Галли-Курчи, которая у нас есть на пластинке… Когда она кончила, мы все долго аплодировали, и я громче всех. Она была очень веселой, смеялась и глядела, пожалуй, только на меня и повторяла «gyonyorii Miska, Misi, gyonyorii Misi…».
А потом я в приподнятом настроении и весь раскрасневшийся побежал в бабушкину комнату, чтоб поставить на место «Almenrausch», тетрадь тирольских песен, и тут, когда я вбежал в комнату, я не поверил своим глазам. Высунувшись из рамы и почти не дыша, бабушка сияла. Она воскликнула, что я играл прекрасно, прекрасно, великолепно, особенно Джильду и Розину…
— «Almenrausch» — это пустяки, — воскликнула она,— это так, между прочим, но Джильду и Розину… я без памяти от восторга!..
Мне пришлось сказать, что Джильду и Розину играла солистка будапештской оперы. И тут бабушка раздраженно замахала руками и крикнула, что танцовщица с Венгерской улицы так играть не могла, что это играл я.
— Как может играть эти вещи танцовщица из бара! — кричала бабушка. — Нужно голову иметь на плечах, чтоб такое сказать, понятно, что это не она.
Медведь посмотрел на меня с лукавой усмешкой и попросил, чтобы я рассказал еще что-нибудь… И я сказал бабушке, что «звезда» еще и пела. Солистка королевской оперы в Будапеште пела Джильду и Розину… И тут бабушка подняла голову, удивленно на меня посмотрела и сказала, что никакого пения она не слышала. Что слышала только, как я играл арию Джильды из «Риголетто» и арию Розины из «Севильского цирюльника». И что это мне удалось и что вообще она не уверена, что танцовщице е Венгерской улицы эта музыка была понятна. Такие, как она, могут воспринимать что-нибудь легкое… Не более сложное, чем оперетту про Марицу… Медведь тут же стал смеяться и ворчать, глядя на танцовщицу в горке, которая молча опустила глаза, бабушка окликнула его, чтобы он не безобразничал, и пошарила рукой где-то под рамой — наверное, искала конфеты. А потом, когда я уже выбегал из комнаты, жестом остановила меня и спросила, откуда я, собственно, взял этот «Almenrausch».
Может, он от кого-то мне достался…
— Давно ли он у тебя? — воскликнула бабушка. — Неделю, месяц, год? Может, два или, господи боже… десять лет?
Но я только улыбнулся и махнул рукой. Все были в пурпуровой комнате, мне нужно было идти к ним, я быстро выбежал, и за мной раздалось только бренчание цепи.
Когда я вбежал в пурпуровую комнату, где рядом с ликером, рюмками и ломтиками лимона лежала бонбоньерка, на которую до сих пор никто не обратил внимания, дядя как раз говорил о свадьбе, что она, мол состоится у них дома, в Австрии, и тут на его синий галстук будто упала слеза, он спросил, сможем ли мы получить визу, чтобы приехать к ним, поскольку в их стране оккупанты… А потом сказал, что Илона Лани получила уже приглашение в парижскую оперу, где будет петь Норму, Аиду и Лючию ди Ламермур…
— Ее дедушка был полковником штаба императорской королевской гвардии личной охраны, — улыбнувшись нам и ей, сказал дядя, — он носил темно-зеленую форму с красными и золотыми бархатными петлицами и желтыми пуговицами, белые лосины и высокие ботфорты. Иоганн фон Лани…
И тут я не удержался и как дикарь выскочил из комнаты, чтобы оповестить бабушку об этом невероятном известии. Что дедушка «звезды» был полковником штаба императорской королевской гвардии личной охраны и носил великолепную форму. Иоганн фон Лани… И тут бабушка всплеснула руками, подняла голову и повторила, что дедушка
— Кажется, танцовщица с Венгерской улицы поедет в Париж петь Норму, Аиду и Лючию ди Ламермур…
