Оказавшись в плену, Иван сразу же понял, чего от него хотят немцы. В Травниках в нем разыгралось чувство соперничества, он хотел компенсировать свои лидерские амбиции, потерпевшие крах в первом же бою, и пошел к цели иначе, превосходя остальных хиви в своей циничной жестокости, так впечатлявшей немцев. Грозный снова и снова изобретал новые способы подогревать собственную популярность: то приколачивал уши евреев гвоздями к доскам бараков, а потом отрезал их, то вскрывал животы беременных женщин или разрубал живых еще младенцев саперной лопаткой, а получившиеся куски бросал вечно голодному псу Барри. Иван презирал «чистюль» и розовощекие рассуждения о совести, считая это недостойным сильного человека, посему охотно демонстрировал изысканную изощренность в убийствах и пытках. Убивая человека, испытывал упоение, головокружительное сознание собственной власти, его будоражил испуганный взгляд жертвы и трепет поддающегося хрупкого тела; Грозного интересовала анатомия человека, поэтому, вспарывая живот, отрезая уши или женскую грудь, выкалывая глаза, он всегда с любопытством заглядывал в сделанные им раны – Ивану казалось, что эти раны улыбаются ему.
Получив свое прозвище, Грозный был искренне польщен, он испытывал почти сексуальное возбуждение при виде того, что внушает людям страх: ни в школе, ни в армии Ивану не удавалось ни в чем быть первым, теперь же, оказавшись в лагере, он почувствовал себя настоящим монархом и очень дорожил тем, что эсэсовцы демонстрируют к нему подчеркнуто доверительное и особенно уважительное отношение, чего нельзя было сказать об отношении к другим травникам, которых по большей части презирали; именно поэтому по прибытии каждого эшелона Грозный старался продемонстрировать, что заслуженно носит свой титул. Завораживало Ивана и то, что даже в процессе самого жестокого убийства или пытки он чувствовал: это не предел, и он еще способен превзойти себя; подобная безграничность собственной силы и власти, как он их в себе определял, беспредельность движения откровенно прельщали его, что же касается того первого и единственного своего настоящего боя, то он оправдывал себя тем, что просто растерялся, поскольку был совсем необстрелянным молодым сопляком, до отправки на фронт прошедшим убогую подготовку, после которой он только отощал, завшивел, простыл и осунулся, поскольку целыми днями впроголодь маршировал по грязи, спал в вонючем нетопленном бараке и всего лишь несколько раз стрельнул из винтовки.
В окружающем его до войны мире Ивану все казалось бесцветным и слишком обыденным, он с отвращением вспоминал свою простую, однообразную сельскую жизнь и признавался себе, что стал по-настоящему счастливым только в Треблинке, где мог удовлетворить почти любое желание и жить в контрастном мире сгущенных красок, которых ему всегда так не хватало, а главное, сбылась его мечта – он стал знаменитостью, на него действительно оглядывались многие: когда он шел по лагерю, немцы кивали в его сторону и уважительно перешептывались, а молодые травники пытались подражать ему и тоже брались потрошить беременных женщин, однако при виде пунцового младенца и раскрытого живота, заливающего песок кровью, у большинства молодых сдавали нервы, их рвало и бросало в истерику.
Портретов Ивана не печатали в газетах, как ему мечталось, но он не без оснований рассуждал, что еще все устроится, ведь кто знает, что будет, когда закончится эта война, в которой войска рейха прошли за год войны с СССР треть ее территории и в эту самую минуту вместе с союзниками стоят под Сталинградом, так что в конце концов непременно одержат победу, а он, Иван, нужный в
Грозный горячо ценил то, что комендант, Кукла и многие другие унтеры закрывают глаза на его «слабости», позволяя выбирать любую красивую еврейку и приводить к себе в барак, прежде чем загонять в камеру. Вот и сейчас размахивающий дубинкой Иван рассматривал женские тела, стараясь отыскать наиболее привлекательное. Наконец увидел высокую стройную девушку с большими выразительными, почти птичьими глазами и тонкой талией. Над пупком плоского живота темнела маленькая родинка, обратившая на себя его внимание. Протолкнулся к ней, положил тяжелую загорелую руку на тонкую шею, сжал пальцы, вывел из толпы и бросил на землю за углом, погрозив пистолетом:
– Ходи но сюди, дiвчино, тiльки не переживай. Та мовчи! Щоб без сюрпризiв. Тiльки нi кроку звiдси, а то прибью![33]
