Опустошив банку с тушенкой, бросил ее под кровать на залитый кровью пол рядом с мертвым телом, еще немного полежал, дождался, когда тушенка отрыгнется, потом сладко потянулся, позвал еврея из зондеркоманды, приказал ему все убрать и поменять белье с матрацем, после чего достал гнутую жестяную упаковку с дрезденской «Аттикой» – лучшими немецкими сигаретами, прикурил и глубоко затянулся. Выпустив дым, встал с кровати, сделал глоток теплого спирта из фляги и поморщился, затем вышел из барака, оглянувшись на вторую еврейку, которую продолжали насиловать: набитая спермой, обессиленная, она уткнулась лицом в стол и не шевелилась, ее уже никто не держал, она полностью покорилась, а пьяный травник, уже давно пристроившийся сзади со спущенными штанами и волосатыми ягодицами, стоял и, не вынимая члена, все никак не мог зажечь отсыревшие от пота спички, чтобы прикурить сигарету. Он матерился и скользил по коробку, пока наконец одна не дала искру и не загорелась, осветив щетинистое лицо. Сигарета захрустела огоньком, и из красного блестящего носа повалил дым. Затянувшись, травник продолжил насиловать девушку, бросив не потухшую еще спичку ей в затылок.
Оказавшись на улице, Иван пожалел, что глотнул теплого спирта с металлическим привкусом: жара стала еще нестерпимее и, что самое плохое, началась изжога. Подошел к дизелям, проверил их работу, поднял глаза и столкнулся с недовольным взглядом Мюнцбергера, который курил на углу. Однако унтер ничего не сказал и дело ограничилось немым укором, на который Грозный искренне наплевал. Густав щелкнул в стену сигаретой, вытянувшийся огонек сверкнул и разлетелся, ударившись о кирпичи, фонтаном искр. Немец подошел к смотровому глазку и заглянул внутрь. Иван не нуждался в команде и с удовольствием бы заглушил двигатели сразу, не глядя в этот глазок, поскольку опытным слухом моментально определил, что евреи уже «созрели»: из-за дверей не доносилось ни звука, стояла хорошо знакомая украинцу оглушительная тишина. Он бы никогда ни с чем ее не перепутал. Казалось, весь лагерь погружается в эти минуты под воду.
Грозный любил эту тишь, она щекотала даже его крепкие нервы. Умение определять на слух момент завершения очередной акции давало Ивану ощущение собственного профессионализма, он мнил себя асом, большим мастером, слившимся с инструментом. Грозный искренне расстраивался, что вынужден ждать формальной команды эсэсовца, которая лишала его работу изысканного блеска. Наконец прозвучал набивший оскомину резкий, рубящий плахой голос Мюнцбергера:
– Alles shlaft![37]
Украинец заглушил дизели и включил вытяжку на полную мощность. Зондеркоманда с железными крюками и ремнями уже толпилась перед входом. Евреи-рабочие натянули на лица шелковые платки или женские сорочки, закрыв лица до переносицы; в Треблинке шелк был в особой чести, влажный шелк лучше всего сдерживал смрад, а самое главное, на этой гладкой ткани почти не держались вши, поэтому мужчины из зондер-команды, когда ложились спать, напяливали на себя предметы женского гардероба: розовые сорочки, белье с ромашками и кружевами, а на бритые головы неизменно нахлобучивали обрезанные чулки, которые завязывали узлом на макушке. В таком виде и спали после очередного рабочего дня в преисподней: ошеломленные, раздавленные, выпотрошенные или ко всему привыкшие, равнодушные, но неизменно разодетые в женское неглиже.
Теперь рабочие ждали, когда можно начинать. Камеры были проветрены, надзиратели щелкнули замками, сдвинули засовы и распахнули двери: на улицу вывалились молодая девушка и две пожилых женщины с почерневшими лицами, остальные стояли спрессованные, неподвижные; мертвые люди поддерживали друг друга и не падали даже после смерти. Рабочие зондеркоманды принялись цеплять белесые конечности крючьями, разрывая человеческий компост на отдельные тела. Широко раскрытые рты покойных тщательно просматривали в поисках золотых коронок, рабочий с плоскогубцами вырывал ценные зубы.
На трупы накидывали петли из ремней и тащили в сторону огромной ямы, вырытой экскаватором в дальней части лагеря, куда их и скидывали. Маленьких детей брали по несколько и тащили гроздьями, обвязывая одной веревкой за головы или конечности, подростков брали по паре. Несколько рабочих из зондеркоманды копошились в самой яме, выкладывая тела более плотно, а остальные бросали трупы с краю рва. Над ямой стояло трупное испарение, густое марево, похожее на туман. Воздух становился матовым, как будто тяжелел, делался осязаемым. Из-за жары тела начали разлагаться очень быстро, так что никакие намордники не спасали: тяжелые, пропитанные трупным ядом куски воздуха драли горло и нос, сводили с ума. Эсэсовцы прикрывали лица вымоченными в спирте платками. Иван по природе был очень небрезгливым человеком, поэтому только затыкал ноздри ватой. После того как все тела выносили, зондеркоманда брала щетки и начинала скрести полы с порошком, смывая следы испражнений, крови и рвоты. К каждой газовой камере были подведены стоки, там всегда копошились белые черви, залитые кроваво-бурой массой.
