Несмотря на обычный патологоанатомический интерес к человеческому телу, Иван в эти минуты предпочитал отходить в сторону, считая ниже своего достоинства возиться с зондеркомандой, которую предоставлял другим надзирателям, во избежание воровства следившим за сортировкой одежды, имущества и золотых коронок. Впрочем, имелась и иная причина: последнюю неделю Грозному без конца снились обездвиженные, почерневшие лица, истощенные конечности и выпученные глаза. Он просыпался от чьих-то прикосновений и слышал хрипящие крики, колючий шепот и леденящие вопли. Иван никому ни при каких обстоятельствах не признался бы, что его мучают кошмары, поскольку считал это признаком слабости, а он не мог позволить себе испортить репутацию из-за каких-то там ночных галлюцинаций, которые, наверное, мучали его от элементарного перенапряжения. В любом случае, если раньше он с удовольствием щеголял перед сослуживцами своим непрошибаемым цинизмом, складывая мертвые тела мужчин и старух в непристойные позы, чем всегда срывал дружный смех и аплодисменты не только травников, но и эсэсовцев, сейчас Иван решил беречь нервы и по возможности сторонился черной работы, занимаясь только дизелями.
Сегодня предстояло ликвидировать еще очень много вагонов: иногда в сутки доходило до пятнадцати тысяч евреев, хотя чаще всего число прибывших не переваливало за десять тысяч; Иван не мог этого знать, но в будущем его ждут три месяца простоя – с февраля по апрель 1943-го, после чего он с нетерпеливым упоением будет встречать «сытные» эшелоны балканских евреев, загорелых, красивых, мускулистых, не потрепанных жизнью в гетто, а отправленных из накопительного лагеря в Салониках; болгары, югославы, греки – такие непривычные в своей южной статности и ухоженности, они очень порадуют его прежде всего красивыми еврейками и роскошным провиантом; он не знал и того, что совсем скоро, в ноябре 1942-го, поступит приказ ликвидировать захоронения, трупы раскопают, выложат пирамидами и станут сжигать; Иван узнает постепенно, что лучше всего горят полные женщины, а хуже всего – как раз таки те самые красивые и мускулистые балканские евреи; Грозный не знал и того, что ровно через год зондеркоманда поднимет восстание, подожжет часть бараков и разбежится, так что сами же немцы, припугнутые событиями Восточного фронта, сровняют Треблинку с землей и посадят на ее месте сосновый молодняк, чтобы замести следы, – всего этого не мог знать украинец, сейчас он не без удовольствия думал только о том, что следующие партии, которые подгонит локомотив, наверняка будут не столь многочисленными: жажда и духота мало кому оставляли шансов, несколько лишних часов в переполненных вагонах выкашивали иногда по трети, а то и половине евреев. Тем более многие просто не выдерживали пытки ожиданием и накладывали на себя руки. Самые необычные самоубийства были материнские, когда женщины сначала душили собственных детей или вскрывали им вены, а затем убивали себя.
Грозный пошел умыть лицо и выпить кофе: теплый спирт, так неосмотрительно выпитый и теперь будто застрявший в горле, все еще давал о себе знать, более того, сильно крутило живот. В последние несколько дней Иван часто страдал от поноса, он часами просиживал в ненавистном деревянном сортире, уставившись в нетесаную, грубую доску с вырезанными на ней буквами и рисунками, чувствовал ползающих по коже мух и вдыхал вонь обжигающей горло хлорки, смешавшейся с душком разогретых на солнце испражнений, – все это не могло не раздражать. Привыкнув к особенной крепости собственного организма, Грозный воспринимал подобные сбои как тревожный звоночек; что-то подсказывало ему – эти недомогания были связаны с ночными кошмарами, которые так неожиданно ворвались в его жизнь.
Умыл лицо ледяной водой, открыл термос. Допил остатки теплого кофе, после чего решил заварить себе чифирь, чтобы прочистить горло и скрепить желудок. Разжег дрова, сложенные в буржуйке, хотя понимал – из-за этого в бараке станет еще жарче; подкинул бересты, высыпал в алюминиевый чайник четыре пачки чаю и повалился на койку, уже прибранную евреем, с постеленным на нее свежим матрацем и новым одеялом. Пол тоже был чисто вымыт, доски разбухли отводы и порошка. Из-за разгоревшейся печурки стало совсем трудно, со лба текло ручьем; Грозный решил подождать чифирь на улице, вышел из барака и лег у стены на тенистой стороне, скинул сапоги, размотал портянки и пошевелил пальцами.
