Привстав на стременах, она огляделась, вздохнув полной грудью, и стылый сырой воздух подействовал на нее как вино. Хмельными от счастья глазами смотрела она на затканную туманом равнину. Падь курилась белыми клубами, тонкие стволы берез, белые, влажные, измученные сыростью, вздымали к небу дрожащие ветки. Высокие ели были нарядно-зелены, и лиственницы, самые прелестные и загадочные деревья летом и самые неприглядные, как обглоданные, в зимнюю пору, еще ярче оттеняли своим унылым безобразием торжествующую красу ельника. А над всем этим низко нависало, почти цепляясь за вершины деревьев, мутно-белесое, тяжелое небо, с которого сеялся мелкий дождичек, почти неощутимая морось, слегка серебрившая повлажневшие гривы коней, почерневший бархат платья, небрежно раскинувшегося по крупу лошади…
Не было в том, что видела Юлия, ничего радостного, ничего, что могло бы вызвать тот неуемный восторг, который рвался из ее горла то ли песнею, то ли смехом, но слезы, навернувшиеся на глаза, были слезами безотчетного, безрассудного счастья.
Что бог дал женщине, кроме любви? Любовь сейчас переполняла сердце Юлии, любовь пела на ее губах, любовь глядела на мир ее глазами, любовь…
Юлия, та самая Юлия, которая только что умирала от тоски, сделалась вдруг совершенно другим человеком. В ней сочетались две чисто русские черты: лень и буйное воображение; она всегда и всем занималась страстно, а потому с той же страстью, что уже почти месяц гнала ее коня прочь от Зигмунда, готова была гнать его обратным путем к Варшаве. Но… по странной иронии судьбы, несчастью всегда предшествуют беспечность и радость. Настало время Ванде ответить на вопрос, о котором Юлия уже и думать забыла.
– Как знаю, спрашиваешь? Да так! От головы до пят – всех их. И пана Вацлава – распутника, и пана Флориана – он быстро вспыхивает, да этим дело и кончается, и пана Адама… помнишь такого?
Ничто не шевельнулось в сердце Юлии, она только плечами повела:
– Помню, как не помнить, да что мне в нем? Иная жизнь, мой друг, иная боль!
– Да и правильно! – горячо согласилась Ванда. – Этакое ничтожество! Картежник, волокита, весь в долгах. Шляхетский гонор – вот и все его достояние. При этом жадность к деньгам непомерная – в точности как у его наставника.
Юлия только губами шевельнула беспомощно.
– Зигмунд. О, Зигмунд! – Какая горечь в голосе Ванды… – Уж и не знаю, отыщется ли женщина, которая не разбила бы ради него свое сердце! А он и не оглянется, он пройдет – и не подумает собрать осколки или хотя бы пожалеть страдалицу. Едкий ум и холодная душа – вот что он такое в двух словах! – Ванда так раздраженно натянула поводья, что конь сердито заржал, вздыбился.
– В четырех, – пробормотала Юлия, и Ванда обернулась к ней с тем же раздражением:
– Что еще?!
– В четырех словах, – робко повторила Юлия, до смерти испугавшись грозных синих молний в глазах подруги. – В четырех сло… словах…
– Дура! – бросила Ванда. – Дура! Какая же ты дура!
Юлия отпрянула, словно камень ударил ей прямо в лицо.
– И ты тоже! Тоже! Видела я, как ты зарей алела, как смурнела тучей, как глазки твои глупые сияли! Эх, думаешь, почему я за тобой поехала, везу тебя, жизнью для тебя рискую? Думаю, ну вот, нашлась наконец-то женщина, способная отвергнуть этого подлеца, готовая голодать и холодать, только бы из рук его грязных уйти! Думала, я не одинока, думала, ты мне поддержка будешь, а я – тебе, и мы вдвоем будем против него одного!
Она захлебнулась безудержной речью, закашлялась, и непонятно было, слезы на ее глазах вызваны этим кашлем – или горечью, которой были пропитаны слова. Особенно эти, последние…
– Мы вдвоем? – вымолвила Юлия, с трудом шевеля губами. – Почему это – мы вдвоем?
Глаза Ванды погасли, и румянец сошел с ее щек.
– Так. Ни почему. – Она передернула плечами, и конь нетерпеливо забил копытом по луже. – Пора ехать. Скоро смеркнется, а мы…
– Что – мы? – тихо, но настойчиво повторила Юлия. – Ну, что мы?
– Мы обе бежим от Зигмунда, – устало, обреченно проговорила Ванда, трогая коня каблуком. – Ты его любовница, а я – его жена. Да, да! Чего уставилась?! Год назад мы обвенчались тайно в Кракове. Я была беременна, уже на сносях. Ребенок родился мертвый, и тогда Зигмунд отдал меня Аскеназе… Бросил – ну как тряпку ненужную. Я от этого словно с ума сошла, думала, жизнь кончилась. А потом услышала твой разговор с Аскеназой и поняла: твое спасение – искупление греха моего.
В глазах ее, обращенных к Юлии, мелькнула прежняя нежность, но заметив, как та в ужасе схватилась за горло, Ванда в бешенстве воскликнула:
– Давай без истерик, ладно? Видела я все это, видела, и сама умею комедии разыгрывать! И вот что: если не хочешь ночь провести в мокром стогу, не отставай: через час езды имение Чарторыйских, там и заночуем.
Она погнала коня рысью по скользкой, разъезженной колее. Наверное, конь Юлии сам последовал за спутником своим – покорно, привычно, обреченно… а куда ж ему деваться, бедняге!
Так же, впрочем, как и всаднице!
