Постепенно свежий ветер остудил пылающие щеки и отогнал прочь горделивые и горячечные видения, в которых Юлия поворачивала коня и стремглав неслась прочь, где бы это «прочь» ни находилось, навсегда прощаясь и с мечтами о Зигмунде, и с Вандой, и… И, надо полагать, с надеждой благополучно добраться до России.
Стоило ей только вообразить, что в этих отсыревших лесах и промокших полях она останется одна, ей становилось совсем невмоготу. И что за нелепость? Чем виновата Ванда? Любовь Юлии к Зигмунду длилась не более получаса. В самом деле, ведь именно столько времени минуло с тех пор, как она пришла на смену ненависти. А Ванда уже который год живет с этим разрушающим, мучительным чувством к человеку недостойному. Да это кем же надо быть, чтобы свою жену, мать своего ребенка, бросить на забаву и поругание другим мужчинам? Даже невозможно поверить!
А возможно было поверить в превращение Адама из рыцаря в развратника? Юлия с омерзением передернула плечами, вспомнив его черные волосатые ноги… а потом, с умирающей уже тоскою, безупречную красоту Зигмунда, неизбывно запечатленную в памяти ее рук. Впрочем, кто знает, возможно, и в нем был некий изъян, изобличавший гнусность и подлость натуры?! Приходится думать так… Ну что ж, Юлия! Ты прекрасно обходилась без этой любви с той самой ноябрьской ночи, разрушившей твою жизнь, обойдешься без нее и теперь. А Ванда… Боже мой, да ведь ей куда тяжелее! Как бы ни честила она Зигмунда, страсть к нему, верно, еще сжигает ее сердце – и каково ей вечно смирять себя, находясь рядом с той, кого явно предпочитает ее бессердечный супруг?! Эх, да ведь она еще не знает о поручении, данном Зигмундом Ржевусскому, не знает, откуда у Юлии это платье и деньги! Ну, дай бог, и не узнает. За это время она сделалась для Юлии больше чем подругой – сестрой, надеждой, прибежищем душе, опорой. Увидев, как стремительно отдаляется от нее согбенная, словно придавленная горем фигура Ванды, Юлия вдруг ощутила приступ жуткого одиночества, и уже не думая, не рассуждая, с такой силой хлестнула коня поводьями, разом ударив его каблуками, что, изумленно взыграв и позабыв про усталость, он в два скока догнал своего сотоварища и вновь затрусил бок о бок с ним.
Ванда повернулась, холодно взглянула (синие глаза были особенно ярки от недавно пролитых слез) и с неостывшей еще яростью сказала – как бы плюнула в испуганное, сконфуженное лицо Юлии:
– А ежели ты поверила россказням этого недоумка Ржевусского насчет того, что Зигмунд будто бы ищет по всей Польше свою любовницу, чтобы ее облагодетельствовать, так знай: зря все это!
– Откуда ты знаешь?! – потрясенно выдохнула Юлия, и уголок рта Ванды пополз вверх в злой усмешке:
– А платье-то на тебе мое! Надо полагать, и исподнее, и сапожки – вон, вижу! Это я Ржевусскому просто глаза отвела, а ведь Зигмунд ищет меня! Меня надеется заполучить обратно!
– Так ведь… так ведь зачем, ежели он тебя… – робко заикнулась Юлия, и Ванда, оскорбленная недоверием в ее глазах, обрушила на нее новое откровение:
– Наш с тобой Зигмунд не только подлец, но и убийца. Это сейчас он баснословно богат, а два года назад был гол как сокол… – Она истерически хохотнула. – Воистину как сокол! У него была тетка в Кракове – я при ней служила лектрисой[44], поэтому все знаю. Тетка своего беспутного племянника на дух не переносила и все грозила, что завещание изменит в пользу монастыря, потому что Зигмунд был единственный наследник. А когда она прознала, что я в тягости, тут и вовсе разъярилась и велела назавтра звать нотариуса: переписывать завещание. Я успела предупредить Зигмунда… И ночью тетушка его померла. Упала с лестницы впотьмах да и сломала шею.
– Боже! Боже! – вскричала Юлия. – Зачем же она куда-то впотьмах пошла, а свечку не взяла?!
– Зачем пошла, говоришь? – недобро усмехнулась Ванда. – А я ее разбудила и сказала, что прибыл человек с какими-то срочными вестями, весь насквозь промокший да грязный. Гроза в ту ночь была страшнейшая, стыдится, мол, идти в покои, чтобы не наследить. Тетушка-то Зигмундова беспорядка не терпела: чуть заметит соринку на полу – сразу горничную в рогатки[45]. Ну и пошла она, не поленилась… А около лестницы ее караулил Зигмунд: он и свечу задул, и шею старухе скрутил, а затем толкнул ее по ступенькам – вот и все дело.
– А… тот, который со срочным посланием явился, – наивно спросила Юлия, – он что же, не видел ничего?
Ванда посмотрела на нее недоумевающе, а потом тонкие губы ее ощерились в ухмылке:
