– Это вы, стало быть, сообщили отцу о моем местонахождении?
– Разумеется, – почему-то очень тихо проговорил Зигмунд.
– И он знал, что вы находитесь в лазарете? Может быть, даже виделся с вами?
– Знал. Но не виделся: вы могли об том случайно проведать, и это вызвало бы у вас ненужные подозрения.
– Что ж, весь этот план был вами измыслен? И отец его сразу одобрил?
– Не сразу. Постепенно, а все ж согласился со мною.
– Да почему? – с безнадежностью слепого, глухого и немого, не способного уловить простоты и обыденности человеческого общения, возопила Юлия. – Да разве же нельзя было мне все открыть?! Отец ведь знал, я из его воли не выйду: что он мне велит, то и сделаю…
– Так ли? – тихо, быстро спросил Зигмунд. – Но я этого не знал.
– А, понятно. Вы вспоминаете мое бегство с Адамом. О господи!.. А вы, часом, не открыли отцу, где и когда мы впервые с вами свиделись?
– Я… избежал подробностей, – сухо проговорил Зигмунд. – Сообщил только, что вы принимаете меня за другого, но обстоятельства нашей жизни весьма запутались, и я обязан на вас жениться, потому что… вы сами знаете почему.
Юлия привычным движением схватилась за сердце.
«Обязан… вы сами знаете почему…» Да – чтобы грех прикрыть, ведь он был первым мужчиной у нареченной невесты!
– Князь Никита Ильич – умный человек, – продолжал Зигмунд. – Умный, опытный, тонкий. Он как-то обмолвился, что слишком многое испытал в жизни и в любви, чтобы не знать: судьба человека – это затейливо сплетенная Провидением сеть недоразумений, из которой мы всю жизнь пытаемся выбраться. С большим или меньшим успехом. Поэтому он и постарался мне поверить.
«Поверить – и сломать жизнь родной дочери…»
Юлия опустила голову. Она не судила отца: слишком любила его. И сама знала в Зигмунде эту силу – невероятную, чарующую, подавляющую, которой невозможно противостоять. Силу настоящего мужчины. Силу героя, для которого жизнь – лишь ристалище, где он свершает свои подвиги, не обращая внимания на дам, восхищенно всплескивающих руками. Отец такой же, но ему важно в жизни одно: любовь и восторг Ангелины. А Зигмунд…
Нет, хватит то и дело задумываться и плакать. Судьба решительно сломана!
– Почему вы отправили в Варшаву Адама и остались на станции? – выпалила Юлия, и дальнейший их разговор впрямь напоминал перестрелку, так быстро отвечал Зигмунд и так быстро Юлия задавала новые и новые вопросы. Бессмысленную перестрелку, потому что оба уже истекали кровью, а все не могли остановиться и мучили, мучили друг друга…
– Чтобы поговорить с вами, предостеречь вас.
– Отчего сразу не сделали этого?
– Оставил на утро. Думал, вы уснули. Да и сам уснул: очень устал.
– И ждали Аннусю!
– Возможно.
– Вот как! Возможно! Намеревались утром побеседовать с невестой, проведя ночь с другой женщиной?
– Знаете, Юлия, по-моему, все дело в том, что вы не можете простить мне двух вещей: что я сам не пришел к вам в ту ночь и что назвал вас именем другой женщины.
Это уже был не выстрел – залп из всех орудий! Самое страшное, что он попал в цель: все так, все правда! Но отвечать следовало столь же разрушительно и бить без промаха:
– Вовсе нет. Не обольщайтесь. Я до последнего мгновения была уверена, что предаюсь любви с Адамом. А вас я не могу простить за то, что вы отправили меня в Цветочный театр.
– Этот болван Аскеназа получил от меня преизрядную взбучку! – яростно крикнул Зигмунд. – Я вернулся в Варшаву утром и сразу помчался в ваш дом. Он был разрушен, разграблен. Мне понадобилось время, чтобы вспомнить о Богуславе: о ней как-то обмолвился в разговоре ваш отец. Но тут уж я был слишком на виду, началось заседание комитета повстанцев у Лелевеля – я должен, обязан был присутствовать! Единственным из моих людей, попавшихся на глаза, был Аскеназа. Я послал его найти вас, надежно укрыть. Этот пес ничего не понял и притащил вас в свой Театр. Слава богу, что ему, а главное этой мерзкой Люцине, не взбрело в голову выпустить вас на сцену! Шимон поклялся мне своим Иеговой, что вам не причинили никакого вреда, и он не понимает, отчего вы так внезапно исчезли.
«Может, какой один еврей и продал немножко Христа…» – вспомнилось Юлии. Да. И «немножко Иегову» продал старый лгун Аскеназа. И впрямь, крепко боялся он Сокольского. А какая дивная предоставляется возможность сейчас сквитаться со старым христопродавцем и с Люциной! Кстати! Наврав, что переспала в Театре с «другом детства» Зигмунда – Валевским, Юлия сквитается и со своим свежеиспеченным супругом – раз и навсегда. А уж если припомнит и второго «друга детства», Ржевусского с его «Книгой о прелести женщин»… Ох, да ведь она для этой троицы – всегда лишь какая-нибудь из тех девок, к которым они в Париже втроем ходили за «галантным образованием»! И все это с нею сделал он, Зигмунд! Что же удерживает Юлию от того, чтобы бросить ему в лицо всю правду о себе? Вот это был бы залп! Он разорвал бы Зигмунда в клочки. И уничтожил бы его на месте!
А заодно – и ее. Вот именно – уничтожил бы Юлию в его глазах.
Почему это ее так заботит? Ведь он в ее глазах – подлец, убийца… лжец.
