А стоит ли вообще пытаться приподнимать ее и мучиться тем, что было прежде, до нее? До их несчастной любви и венчания – каким бы оно ни оказалось? Если бы ее отец и мать задались целью копаться в прошлом друг друга – о, с ужасными оскорблениями разбежались бы они в разные стороны, а это для обоих было бы смерти подобно. «Прошлое ненаказуемо!» – не раз говорил отец, и эта спасительная мудрость сейчас осенила и успокоила Юлию. Тем более – что там у Зигмунда? Распутство, убийство тетки, тайный брак с Вандой? Но все это уравновешено распутством Юлии, и убийством Яцека, и бегством с Адамом – человеком, который оказался настолько для нее безразличен, что она и слезы над его трупом не уронила. Так что, говоря по совести, не ей судить Зигмунда, ведь он прав. Юлия до сих пор не может простить ему этой последней роковой обмолвки: «Аннуся! Милая моя Аннуся!», – до сих пор кровь кипит от ревности, а сердце волнуется завистью. Но что ж, бывает. Терпи. Такая судьба. Пора перестать терзаться прошлым – лучше подумать о будущем: о совместной жизни после войны, когда им придется залатывать множество прорех и восстанавливать нарушенное… дай бог, чтобы все оказалось восстановимо!
Вот уже и сейчас – верно, крепко обижен был ею Зигмунд, если ни разу письма не прислал. Однако Антоша каким-то образом всегда знал, где он и что с ним. Знал, например, что супруг Юлии со своими отрядами лихо в сражениях отличался, и где ни встречался с неприятелем, везде его колотил, тем более – в победоносном деле под Остроленкою, и был удостоен особенной признательности командующего. Заодно Юлия узнала, что граф Дибич-Забалканский вполне восстановил этой победою свою подорванную прежними нерешительными действиями репутацию и теперь, после некоторой рекогносцировки и отдыха в Пултуске и Клешеве, намеревался продолжать боевые действия по всему фронту, оттесняя мятежников к западным границам.
Юлии неловко было выспрашивать денщика – приходилось довольствоваться тем, что он сам расскажет, и чуткий Антоша, верно, сам стыдился, что вести столь скупы. А потому он с особенным, счастливым выражением лица как-то раз примчался к Юлии и сообщил, что от барина получена посылка.
– А письмо? – не сдержавшись, спросила Юлия.
Антоша покачал головой, жалобно глядя на барыню, и эта жалость все понимающего слуги сразила ее. Она-то может сколько угодно лелеять в своей душе готовность к смирению и примирению, но что же молчит Зигмунд? Зачем он женился, в конце концов, – чтобы всегда пребывать во взаимной неприязни?! Но тут же Юлия себя одернула: чего задираться? Прислал же гостинец… Но, раскрыв корзину, она была изумлена странностью сего гостинца. Там оказалось платье – необыкновенной красоты и прелести муаровое платье с атласными ленточками и бантами, сшитое словно бы на Юлию. Во всяком случае, так ей показалось на глазок, ибо эту красоту надевать на себя решительно не хотелось: платье оказалось черным, а если и был цвет, который ей решительно, просто-таки яростно не шел, так это черный. Она его и не носила никогда – разве что по случаю чьего-нибудь траура, из приличия. По счастью, в их семье пока не было повода к ношению черного, ибо даже легендарные Елизавета и Алексей завещали траура по себе не надевать. Но это ладно! В конце концов, к платью можно было пришить какой-нибудь беленький воротничок, чем-то оживить его – ведь это было и взаправду красивое, нарядное, даже роскошное платье, не то что простенький наряд Юлии, сшитый местной портнихою из чудом раздобытого синего тарлатана! В таком платье можно было ощутить себя настоящей дамой… Но оно не было новым – оно было с чужого плеча, да настолько явно…
Где его взял Зигмунд? Купил у кого-то? Нашел в брошенном доме? И то и другое вызвало у Юлии дрожь отвращения. Лучше бы он прислал ей денег: тогда она что-нибудь придумала бы, ведь в Пултуске были лавки, можно бы что-то отыскать. Но прислать ей чужие обноски, словно она всего лишь побродяжка, которой за ее тело можно заплатить красивой тряпкой и стаканом вина… Вернее, бочонком вина, потому что второй частью посылки был изрядный-таки бочонок. Доставивший корзину посыльный (Юлия его не видела, а Антоша со слов кухарки передал, что приезжал какой-то жмудин[50]) уверял, будто это очень хорошее вино, мозельское, и барин прислал его для увеселения барыни.
Весь опыт пития вин, настоек, наливок и прочего алкоголя у Юлии сводился к застолью у Жалекачского, после которого у нее разламывалась голова, и к цыганскому напитку – о последствиях сего она старалась не вспоминать. Конечно, Зигмунд не мог этого знать и, наверное, искренне желал доставить жене удовольствие этой посылкой. Но Юлия не могла заставить себя притронуться к этим подаркам. Бочонок она отдала возрадовавшемуся Антоше, а платье как было с обидой брошено на кровать, так там и валялось, источая сладковатый аромат чужих духов.
