Все дело было, конечно, в этом запахе: душноватом, чуть-чуть как бы потном… соблазнительном и отталкивающем одновременно. Юлия сидела, сидела у стола под свечкою, десятый раз перечитывая чудом оказавшийся здесь растрепанный «Русский вестник» за 1812 год – свое единственное развлечение, – но сосредоточиться так и не могла: право, такое ощущение, будто на ее кровати по-хозяйски развалилась какая-то наглая особа – еще одна, вторгшаяся в их с Зигмундом отношения. В конце концов Юлия рассердилась на себя: да ведь в том-то все и дело, что она ревнует Зигмунда к этому платью… или платье – к Зигмунду? Ну не платье, разумеется, а ту, которая носила его прежде! Может быть, она сняла его и сказала: «Ты говорил, твоя жена, бедняжка, живет в какой-то дыре? Ну так отправь ей это платье – ведь у меня их десятки! А вот это я никогда не любила. Я носила его в знак траура по мужу, но теперь у меня есть ты – и мой траур кончился». Да, она вполне могла так сказать, стоя при этом перед Зигмундом в корсете или даже без него, в одной батистовой рубашке и панталонах с разрезом в шагу, которые даже не нужно снимать, когда невтерпеж отдаться любовнику…
Юлия сердито вскочила. Она тосковала по Зигмунду до изнеможения! Ну что за чепуха, что за нелепица! Единожды слюбиться с мужчиною – и потерять от него голову, предаться ему душою и телом, жить вечной страстью к нему! Это родовое проклятие, Юлия знала. Так было и со всеми женщинами из ее рода, о которых она была наслышана: и с Елизаветой, и с Марией, и с ее матерью – они годами ждали новой встречи с возлюбленным; с первого мгновения отдав себя во власть любви, терпеливо ждали осуществления своей мечты.
Почему-то при воспоминании о своих предшественницах Юлии сделалось легче. Она была одной крови с ними, и они не смотрели осуждающе, обратившись с годами из легкомысленных девушек в невинных старушек, а улыбались ободряюще: «Жди! Надейся! Сражайся за него и с ним! Одолей его! Он – твой!» И, улыбнувшись в ответ на их незримые улыбки, Юлия выглянула за дверь и кликнула Антошу – убрать платье. Ей и дотронуться-то до него было противно!
Никто не отозвался на ее зов, и это удивило Юлию: предполагалось, что Антоша сейчас услаждается на кухне мозельским и угощает Баську. Или пошел к своим приятелям – разделить с ними удовольствие? Но где же тогда кухарка?
Юлия выглянула из комнаты, прошла по коридору.
В кухне потрескивала свеча. Антоша сидел у стола, подпершись кулаком, и словно бы грезил наяву: глаза были открыты, но дозваться его оказалось невозможно. Юлия долго трясла его за плечо, но добилась только того, что Антоша рухнул головою на стол и закрыл глаза: верно, теперь и впрямь уснув.
Бочонок стоял на столе, источая кислый запах. Вот и верь после этого романам, уверявшим, что мозельское – благороднейшее из вин! Бражка, прокисшая бражка! Право же, вишневая наливочка пахнет куда лучше.
Махнув на Антошу рукой, Юлия взяла свечу и пошла к себе, но за поворотом коридора столкнулась с Баськой, которая испугалась, словно увидела призрака: даже пробормотала сквозь зубы «Lanetur…»[51]
Юлия обрадовалась: единоборство с платьем все же удастся свалить на другого! Она велела Баське идти следом, но кухарка уже увидела спящего за столом Антошу и проговорила, по своему обыкновению неразборчиво – словно бы перекатывая во рту камушки:
– Чтой-то с ним, пани?
– Вина сверх меры выпил, – передернула плечом Юлия. – Он тебя не угостил?
– Да я тут… отлучалась по нужде, – застенчиво сообщила Баська.
– Очень кстати, – сухо сказала Юлия. – Ну, пускай он спит, пошли, поможешь мне.
Она открыла дверь к себе и, указывая отрывистым жестом на кровать, брезгливо молвила:
– Убери его!
И тут же увидела, что кровать пуста. На ней ничего не было, никакого платья.
– Чего изволите? – тупо спросила Баська.
– Где же?.. – столь же тупо проговорила Юлия и осеклась, потому что Баська пронзительно вскрикнула, повернувшись к окну. И Юлия испустила такой же вопль, увидев свое платье как бы стоящим на фоне блекло-светящегося окна… но в то же мгновение она разглядела, что его держит в руках, как бы прикрываясь им, какой-то человек.
– Ты что… – недоуменно начала Юлия, но Баська оказалась проворнее: она с визгом кинулась на неизвестного, выставив руки вперед. Человек отпрянул, однако Баська успела толкнуть его так сильно, что он вывалился вверх тормашками наружу.
Юлия и моргнуть не успела, а Баська уже захлопнула створки окна и повернулась с криком:
– Двери! Двери заприте!
Юлия послушно кинулась к двери, но, сколько ни тянула ее к себе, никак не могла закрыть, словно что-то мешало. Она сердито поглядела вниз да так и ахнула, рассмотрев в полутьме огромную, обутую в сапог ножищу, просунутую между дверью и косяком.
– Антоша… – шепнула в робкой надежде, тотчас поняв, что напрасно: большое бородатое лицо смотрело на нее сверху, поблескивая зубами в победной ухмылке.
Юлия оцепенела. Самое ужасное было в том, что она смогла сообразить: тот, выпавший за окно, не поспел бы прибежать так быстро – значит, незваных гостей двое. Грабители? Дай бог, если так!
