Светлана сильнее прижалась к шелковым кружевам, будто и вправду испугалась, что муж уронит ее. Нет, он поймал синицу и теперь ни за что не выпустит ее журавлем в небо. Осторожно спрыгнув с оконного выступа в кабинет, по которому рассыпались вырвавшиеся из черепа светлячки, граф на секунду замер. Отмахнувшись от светящегося роя, Фридрих ринулся с драгоценной ношей в коридор. Бежать в спальню он не решился, боясь повстречать по дороге Раду с Аксиньей или других слуг. Он не желал и на секунду оттягивать долгожданный момент близости.
Решив наконец, что выбор комнаты не имеет значения, Фридрих толкнул ногой ту дверь, у которой замер. Та поддалась, протяжно хрустнув вышибленным замком. Как во всех старых замках, комната была небольшая, с толстыми портьерами и огромной кроватью под балдахином, в которую Фридрих фон Крок тут же мягко упал вместе с женой — благо ни он, ни она от пыли не чихали.
Сначала граф касался жены осторожно, словно боялся, что мираж рассеется, взметнувшись в воздух клубом столетней пыли, но когда тонкие руки сами осторожно скользнули под кружево его сорочки, он позабыл и про приличия, и про то, что это их первая брачная ночь. Платье чудом осталось целым, когда он швырнул его на пол. Следом полетели ботинки и вязаные носки. Он не искал крючки, они сами лопались под его пальцами, и вот он уже осыпал поцелуями бледную, но отзывчивую на ласки грудь жены.
— Светлана, ничего не бойся…
Она кивнула, отдаваясь ему без остатка. И пусть простыни остались серыми, граф знал, что и ее девственную кровь он вобрал в себя без остатка. И был рассвет, и был полдень. Медленно наступал вечер, когда они наконец уснули со счастливой улыбкой на устах. Однако Фридрих по старой привычке все равно проснулся за пять минут до заката.
Светлана продолжала мирно спать. Он провёл длинными пальцами по двум русым косам, которые, несмотря на их бурную встречу, остались туго заплетенными. И улыбнулся, потому что отчётливо вспомнил, как старательно Светлана заплетала себе две косы вместо одной девичьей, сидя на краю гостевого гроба в Фонтанном доме. Теперь она по настоящему стала ему женой.
Однако зачем вспоминать холод Петрограда, тогда ещё называемого на немецкий манер Санкт-Петербургом, когда его русская жена по собственной воле пришла во вражеский австро-венгерский лагерь… Графу даже захотелось рассмеяться в голос, так глупо в устах вампира звучала военная политика смертных монархов. Он не хотел будить жену, которой необходимо было восстановить силы после долгого перелета. Да и он в своей страсти был безжалостен к невинной девушке. И все же ему так хотелось услышать голос жены, чтобы в который раз убедиться, что ее присутствие в его замке не сон.
Фридрих приподнял одну из кос и щекотнул кисточкой волос не вздрагивающий больше курносый нос Светланы. Он вычитал где-то, что обладательницы такого носа очень доверчивы и оптимистичны, а ещё очень любят, когда им говорят спасибо. Он с превеликим удовольствием поблагодарит жену за дарованное ему счастье встречи, когда княжна — нет, теперь уже точно графиня, откроет наконец свои зелёные глаза.
К несчастью, Светлана все не открывала и не открывала глаз, хотя и наморщила носик. Фридрих терял последнее терпение и уже склонился к жене с поцелуем, как спящая вдруг четко, пусть и тихо, произнесла по-русски:
— Серёженька, миленький, не надо… Я хочу спать…
Граф фон Крок почувствовал в пальцах дрожь и отдернул руки за мгновение до того, как те готовы были сомкнуться на шее безмятежно спящей Светланы. Он с ужасом уставился на пальцы, которые сейчас походили на когти хищной птицы, и прикрыл глаза, стараясь потушить кровавый пожар, сжал веки до боли, чтобы ресницы окропили ледяные слезы. Сквозь пелену солёного дождя он видел нечёткий силуэт плотно сжатых губ, которые после роковых слов не искривились больше ни в одном звуке.
Фридрих сидел подле спящей жены уже долгую четверть часа, буравя взглядом узоры запыленного полога. Все попытки проникнуть в мысли долгожданной гостьи с треском провалились: остались за семью замками и семью печатями. Раздавленный чувством собственной ничтожности, Фридрих сидел неподвижно. Его сковал ужас от сознания того, что он находился на грани убийства: сквозь пульсирующую в висках кровь он чётко слышал хруст шейных позвонков — именно этот звук, опередивший в его сознании само действие, остановил его руки в миллиметре от тонкой шеи Светланы. Минут пять он не мог распрямить пальцев, на которых, как у коршуна, собралась складками кожа и даже ногти загнулись внутрь.
Сейчас руки безвольно лежали на его голых коленях, и Фридрих боялся даже просто приподнять их. Что же это было? Как он, фон Крок, мог позволить мысли об убийстве спящей женщины завладеть его сознанием?! А была ли там мысль? Или было неконтролируемое желание наказать Светлану за разбитые мечты? Услышать из уст спящей жены имя другого мужчины — что может быть хуже?!