— Под чем вы подписываетесь? — Раду перевел взгляд с графа на графиню и, заметив в глазах последней слезы, повторил вопрос.
— Под соглашением о разводе.
— А кто разводится?
Раду отступил на шаг и вздрогнул, когда Светлана рухнула на диван и спрятала лицо в ладони.
— Что происходит? Светлана…
Не получив ответа, Раду снова уставился на мрачного графа.
— Я жду, — отчеканил тот.
— Раду! — наконец подала голос Светлана. — Вы получали какие-нибудь анонимные письма в последние месяц-два?
— Нет. У нас не было никакой почты уже полгода. Как вы перестали писать. Получаем только газеты.
— Тогда скажите… Я знаю, что упыри не болеют, но вампиры не упыри… У графа может быть жар?
Фридрих с такой силой ударил кулаком по столу, что подпрыгнуло даже тяжелое пресс-папье.
— Я не намерен сносить еще и ваши шуточки, княжна! — он вскочил, но тут же сел и снова поднял бумагу о разводе, чтобы бросить на противоположный край стола. — Подписывайтесь — оба. И не портите мне остаток ночи. Свою подпись я уже поставил.
Светлана поднялась с дивана — мраморно-бледная и спокойная.
— Когда я рассказала про вас Сергею, он сказал: не называй игру любовью, ведь разлюбить не сможешь ты, как полюбить ты не сумела… В тот момент мне показалось, что он пьян, а он просто был смертельно уставшим после ночи перевязок… Я не знаю, спали вы сегодня или нет, но вижу, что вы тоже не понимаете, что говорите и в чем обвиняете меня. Я не стану ничего подписывать.
— Светлана! — Фридрих вскочил, но из-за стола не вышел. — Я больше не желаю быть вашим мужем!
Светлана вскинула голову:
— Так и не будьте им. Кто ж вам мешает… Но я ничего не подписывала с вами три года назад и не буду подписывать впредь.
— Светлана, мое имя…
Она только подняла руку, и Фридрих сразу замолчал:
— К счастью, у нас совпадают инициалы. И к счастью, никто не знает, что у меня теперь немецкая фамилия…
— У вас больше ее нет! — выкрикнул Фридрих и ринулся из-за стола, указывая Светлане на дверь. — Вон из моего дома! Летите в Петроград к своему Сереженьке! Вон!
Но Светлана не двигалась с места.
— Да что же вы стоите, как мраморная статуя в вашем чертовом Летнем Саду?! — подскочил к ней Раду. — Объясните, что происходит!
Светлана надела маску смертельного спокойствия. Лишь изумруды глаз сияли, подобно глазам черепа, и от их света под глазами русской сестры милосердия разлились зеленые разводы, точно у цариц на древнеегипетских фресках. Наконец губы Светланы дрогнули, и голос прозвучал неестественно глухо, словно у ребенка, осипшего от долгого крика:
— Я не знаю, что происходит с вашим графом, Раду, поэтому и молчу. Мы с вами в разных лагерях и, возможно, поэтому мне здесь не рады. Попросите Аксинью погодить со стиркой моей одежды. Она, должно быть, еще не вскипятила воду. У меня нет другой, а я хотела бы догнать свой поезд.
На последних словах Светлана повернулась к графу:
— Благодарю, Фридрих, за подаренный дневной сон в мягкой кровати. Я так долго мечтала о ней, будучи дни напролет запертой в сундуке. Жаль, у меня нет никакой другой мечты, об исполнении которой мне хотелось бы вас попросить… Что ж, прощайте навек или того дольше…
От сильного порыва ветра хлопнула оконная рама, и все бумаги градом посыпались со стола на пол. Граф обернулся — на спинке его кресла сидел огромный черный ворон с взъерошенными перьями и держал в клюве мятый журнал.
Черные бусины вороньих глаз буравили графа фон Крока, и тот почувствовал спиной неприятный жар. Ворон выплюнул тонкий журнал, пару раз поперебирал лапками по резной спинке кресла и наконец бросился вниз, чтобы подняться с пола уже в человечьем обличье. Взъерошенные вороньи перья превратились в растрепанные черные кудри. Федор Алексеевич ловко откинул их с лица. Вместо привычной тройки — желтая рубаха с идущей по вороту богатой вышивкой и светлые шаровары, спрятанные в красные сафьяновые сапоги с загнутыми носами, украшенными каменьями. Облик завершал расстегнутый светлый кафтан, длиной до колена, с янтарными пуговицами, щедро украшенный золотом и жемчугами.
— Доброй ночи, Фридрих! — Федор Алексеевич не поклонился. — Вы уж простите, что без приглашения да еще через окно…
Светлана рванулась к прадеду и спрятала лицо в жёлтую рубаху, но Басманов тотчас отстранил внучку и вытер с ее лица слезы тыльной стороной ладони, потому как пальцы его пуще обычного были унизаны перстнями с крупными камнями.
— Моя рубаха не носовой платок, — достаточно сухо сказал гость. — Терпеть не могу, когда бабы портят одежду. К тому же, я прилетел не утешать, а убедиться, что ты добралась живой. Даже не переоделся после окропления святой водой протезов Игорушки. Сорвался, лишь получил от Сергея телеграмму…
Светлана еще сильнее прижалась к нему, и Басманову пришлось хорошенько встряхнуть правнучку.
— Всыпать тебя надо по первое число! Что за самоуправство?! Носятся с ней как с писаной торбой, а она… Хоть бы подумала, что сотворит Мирослав с нашим Аристоном, случись с тобой в полете беда! На себя плевать, так о людях подумай!