Граф сидел и ждал, когда же женщина, которую он называл своей женой, проснется. Она должна проснуться и повторить свои слова, которые кровавыми мячиками проскакали по обломкам мечты, которую он лелеял три года. Нет, три столетия! Три дня… Нет, все были правы — за три дня невозможно влюбиться. Уже здесь, в родных одиноких холодных стенах, он всей душой полюбил воображаемый образ. Так что же это было там? Колдовское коварство белых ночей… А думал просто полюбоваться отражением светлой луны в темной Неве и увидеть сквозь сизую ночную дымку призрачные силуэты куполов и шпилей молодого города. Это бессердечный Басманов заставил его обронить перчатку там, откуда следовало бежать без оглядки… Нарочно все подстроил, чтобы спасти глупую внучку от неизбежной смерти… Что же было с самой Светланой? А ничего не было… Была любовь… К Отечеству, в котором наконец нашелся свой королевич… Пусть и крестьянских кровей…
Сколько прошло времени? Час? Больше? Чужая и вчера такая желанная женщина продолжала спать — спать в совершенно дурацкой позе, подобрав колени почти к подбородку. Граф машинально выпрямил Светлане ноги и хотел было укрыть простыней, которую нашёл скомканной в изножье кровати, но вместо этого провел рукой по худому белому телу, больше не принадлежащему ему. Затем резким движением все же накинул на Светлану простыню и с тихим стоном отвернулся от кровати, чтобы собрать разбросанную по полу одежду, сознательно избегая частей женского туалета.
Одевшись, Фридрих снова обернулся к кровати: Светлана продолжала безмятежно спать — без тени улыбки: мёртвые во сне не улыбаются, да и ночью их улыбка не несёт в себе солнечного света. Он заставил себя собрать с пола женскую одежду и бросил на кровать одной охапкой. На войне можно носить и грязное, и рваное. В его замке Светлана не задержится даже на одну ночь — для нее он не сможет оставаться радушным хозяином. Больше — нет. Но вместо того, чтобы уйти, Фридрих рухнул на колени и уткнулся лицом в платье с горьковато-приторным кровавым запахом. Если б можно было и его страдания облегчить простым кровопусканием, он обратился бы за помощью к своей сестре милосердия. Фридрих снова скомкал одежду и хотел швырнуть на пол, но фамильная честь заставила его встать и уйти.
В коридоре графу повстречалась растерянная Аксинья, и он приказал маленькой русалке приготовить для Светланы ванну, когда та проснется, и скорым шагом направился в кабинет. Окно оставалось с прошлой ночи открытым. Граф сначала хотел затворить его, но передумал — ему не помешает немного остыть. Он откинулся на подголовник и прикрыл глаза, но тут же открыл их, потому что увидел перед собой лицо Светланы, до сих пор по-детски наивное. Наивное? Больше нет, и не мудрено с такой матерью…
Граф придвинул к себе лист бумаги и начал писать по-русски, но вскоре понял, что ничего не знает про разводы у славян, потому скомкал лист и отбросил в сторону. На немецком писать он не решился: еще откажется подписать бумагу из-за дурацкого патриотизма. Латынь — да, вот панацея от всех бед вместе с римским гражданским правом. Он как раз только что был на грани убийства неверной жены. Но нет, он не станет писать причину развода, чтобы сохранить свою честь, ведь Раду должен будет подписать документ, как свидетель. И вот новый скомканный лист полетел в корзину.
Нет, он ничего не скажет ей про растоптанную любовь. Он не любил ее — он был пьян, а к лелеянному им три года образу эта русская мерзавка — О, как точен и богат русский язык! — не имеет никакого отношения. Всего три подписи, и к нему она тоже перестанет иметь какое-либо отношение. Патриотизм, из-за которого она не была готова сменить белые ночи на чёрные, теперь сыграет ему на руку: различные взгляды на политику — отличнейшая формулировка для развода двух вампиров!
В старой спальне готического замка оставалось все так же затхло и темно, когда наступила новая черная трансильванская ночь. Светлана перевернулась с одного бока на другой и свернулась обратно калачиком. Затем все же выпрямила одну ногу, потрясла ей в воздухе, затем проделала ту же акробатику с другой, села на кровати и только тогда открыла глаза. Однако вместо того, чтобы сладко потянуться, Светлана со стоном, который трехлетней упырьше заменял вздох сожаления, рухнула обратно в мягкие подушки.
На пороге спальни стояла Аксинья. Пролежав еще какое-то время без движения, Светлана подтянула к себе простыню, завернулась в нее, точно в тогу, и скатилась на каменный пол, с которого тотчас поднялась. Тогда и заметила в ногах кровати серое платье, аккуратно сложенное, и потянулась за ним.
— Мне велено приготовить вам ванну…
Светлана отдернула руку и уставилась на русалку: от прежней задорной девчонки не осталось и следа.
— Велено? Вам? — передразнила ее Светлана.