Включив еще один светильник, Елена Викторовна щелкнула тугим тумблером коммуникатора, глядя как на светлеющем экране из рассеивающего тумана проступает Багряный дворец. Сейчас ей хотелось видеть Сашу и Майкла — слишком много было мыслей о них за этот день. Графиня даже собиралась помолиться за них двоих Артемиде, причем не в домашней комнате богов, а поехать в храм на Гончарной, но не сделала этого как раз из-за визита Евстафьева. Надев на голову управляющий обруч, Елена Викторовна нашла место, где хранились фотографии, собранные ей. Особо много было там фотографий ее сына, которые когда-то делал Петр. Был здесь и Майкл и… Снова на глаза попала фотография Евстафьева еще молодого в университетских годы. Казалось, Евклид неотрывно преследовал ее всю жизнь. Она много раз прогоняла его, ругалась с ним, какие-то моменты жизни даже ненавидела его, но он снова и снова возвращался.
— Какой же ты назойливый, Евклидушка! Ну почему ты меня, не оставишь в покое? Может я сама этого не хочу? — прошептала она, и выдвинула ящик стола, где лежала коробочка с сигаретами «Госпожа Аллои». Подняв крышку, достала одну и вернула на экран фотографию Майкла. Окруженный ореолом туэрлинового света англичанин смотрел на нее точно бог.
Снова Елецкую наполнили терзания: все ли получится у Саши? Сможет ли он вернуть Майкла и при этом не пострадать сам? Саша должен суметь, ведь он тоже почти как бог. Хотя для нее он остается ребенком, и душе так трудно принять, что он совсем взрослый, самостоятельный, при этом все, что происходит вокруг него, может происходить только вокруг бога. Но даже богам нужна иногда помощь.
Графиня перевела взгляд на статуэтку Геры, доставшуюся еще от мамы и стоявшую у на столе. Отложив сигарету, сложила в прошении руки на груди и произнесла:
— Величайшая! Молю тебя, позаботься о моих самых любимых мужчинах! Защити их! Укрой своей небесной заботой! Пожалуйста, Величайшая! Очень, очень прошу!
Минут десять графиня сидела в молчании, прикрыв глаза. От вина мысли вились путаные: то в них снова появлялся Евстафьев, то Майкл, то университетское прошлое, тронутое Евклидом. Иногда мысли вытеснили ощущения в теле, разбуженные бессовестными прикосновения барона Евстафьева. Он — еще тот демон искуситель: умел дразнить, играть ее телом.
Елена Викторовна прикурила, пытаясь успокоиться, но табачный дым не успокоил, а лишь больше вскружил голову. И даже пришла такая кощунственная мысль, что не стоило так настойчиво прогонять барона. Внизу живота снова потеплело, графиня отложила в сторону дымящую сигарету и выдвинула нижний ящик стола. В нем, в дальнем углу она нащупала продолговатый предмет, завернутый в шелк. Достала его, развернула. Предметом оказался фаллос сделанный из особого упругого, отчасти мягкого пластика. Этой штуковиной графиня не пользовалась давно, а вот сейчас захотелось. Евстафьев всегда влиял на нее дурно. Он ее искушал. С университетских времен он толкал ее на поступки, за которые потом было стыдно. И потом еще этот бессовестный наглец говорил, что любит ее! Любит ее всю жизнь!
Приподняв юбку, Елена Викторовна тихо оттянула резинку трусиков. Кончики ее пальцев ощутили жесткие волоски. Раньше графиня тщательно брила себя там, но Майкл… Он сказал, что любит ее в самом естественном виде. Ради него Елецкая пошла на компромисс: короткая, аккуратная поросль. Пальцы правой руки графини слегка мяли, поглаживали ее, почти так, как это делал барон Милтон, и воспоминания о нем: об их безумных ночах и днях; о самом перовом разе нахлынули с новой силой.
А ведь первый раз случился у Евстафьева. В беседке в саду, когда Елецкая уединилась туда с Майклом от надоевшего шума, веселья, царившего в особняке Евстафьевых. Там она целовалась с Майклом. Целовалась уже не первый вечер, но англичанин все равно оставался слишком робким с ней. Лишь потом, чуть опьянев от вина, он начал проявлять все больше мужской смелости, которую она так ждала.
Палец графини проник между разошедшихся губок. Она прикрыла глаза и провела им по щелочке, прислушиваясь к ощущениям. Теперь тепла внизу живота стало так много, что он начал превращаться в жар. Пальчик будто без ее воли прошелся там еще и еще, собирая влагу — ее становилось все больше и больше. Нежный бугорок выше заветного входа в ее розовую пещерку тут же возбудился, вырос. От прикосновений к нему по телу пошла дрожь.
Перед мысленным взором Елены Викторовны снова возник Майкл: молодой, почти невинный, прекрасный и полностью раздетый. Со вздыбленным, чуть повернутым на бок членом. На какой-то миг Майкла сменил образ Евклида Ивановича, и Елецкая застонала то ли от мучительных ощущений от игры своей руки, то ли от нежелания вспоминать о Евстафьеве именно сейчас. Жар пошел по коже. Елецкой безумно хотелось, чтобы в эту минуту ее тяжелые груди властно сжали мужские руки, но увы графиня была сейчас одинока еще более, чем в первые месяцы после гибели Петра.
