— Что? — не понял непросвещённый Андрюша.
— Представление, — снисходительно пояснил я, — подробности пока ещё продумываю. Но мне точно нужен маг-погодник, чтобы туман в склепе организовать.
— О, знаю одного. Владимир Юрьевич. Он как раз гостит у Ефросиньи Игнатьевны, я там вчера с поручением от Пульхерии Когтевладовны был.
Мне имя погодника показалось знакомым. Что-то такое было в памяти Василия Матвеевича. Я сосредоточился на воспоминаниях.
— Это тот, что опубликовал в университетском журнале статью «Снег и сознание» о буднях магической академии в заокеанских штатах?
— Да, ты читал? — удивился моей осведомлённости Чижик, хотя и должен был бы привыкнуть к тому, что Вася — истинная библиотечная мышь.
— Конечно. И уверен, что писал он материал несерьёзно. Это ж политическая сатира. Но некоторые слишком учёные товарищи приняли за чистую монету, — рассмеялся я.
— Ага. За чаем Ефросинья Игнатьевна пытала его, что он подразумевал в том или ином абзаце. Но главное — другое. Владимир — отличный погодник, правда больше спец по зиме. Но с туманом трудностей у него точно не будет.
Затем я позвал папеньку и Яроцапа на верховую прогулку.
— Кажется, такие как Фома воспитанию не поддаются. Зря вы, папенька, старались, — я в общих чертах изложил рассказ Татьяны, умолчав про деда. Просто упомянул шантаж, мол, давным-давно Окунькова вынуждена была принять пару заказов из-за долгов чести мужа.
Папенька чуть не лопнул от возмущения, ведь Фома поклялся даже мысленно не желать мне ничего дурного. Яроцап же предложил выпороть Кистеньевича в козлятнике до полусмерти, чтоб месяц сесть не мог и все время думал только о собственной заднице. Мне пришлось ему напомнить, что живём мы в просвещённую эпоху, и законодательство дозволяет семейный самосуд только в отношении прямых потомков да супругов. А к чему нам лишние проблемы с властями?
К вечеру я наведался к Окуньковым. Татьяна тут же выскочила мне навстречу.
— Фома Кистеньевич опять утром был… Маменька аж плакала после его отъезда.
— Все будет хорошо, Татьяна Бонифатьевна. Фома забудет дорогу к вам и станет тише воды ниже травы, — пообещал я, — а пока пусть Антонина Сергеевна сделает вид, что идёт у него на поводу. Записку пошлёт, мол, все выполню. Только нейтральную, чтоб, если что, невинно смотрелась. Дальше я разберусь.
— А вдруг он не поверит и всё-таки кому-то другому порчу закажет? — испуганно прошелестела Татьяна. Её явно беспокоило не только благополучие маменьки.
— Уверяю вас, я сумею наставить его на истинный путь. Станет истовым котистом и про чужие грехи думать забудет.
Я поспешил домой. С обеда никто из посторонних не должен был меня видеть. Гвардейцы тоже засели в доме, я велел им выдать карты и пиво, заверив, что сегодня точно никуда не выезжаем.
Назара послал с заказом к нашим мастерицам. Лето было временем вечеринок, игр и прочих развлечений, а потому дворовые швеи ничуть не удивилась, получив задание тайно сшить несколько странные одеяния. Для себя я выбрал костюм чумного доктора — коты ничего подобного не знали, а потому носатая маска должна была произвести неизгладимое впечатление на поддатого Фому.
Для Чижика я сделал набросок белого хитона и крыльев — отвёл птичке роль духа будущего, который будет грозить злопыхателю карами небесными. У котиков не было понятия ангелов, только святые коты — столпы веры. Вообще, изначально я собирался обрядить друга бабой Ягой, чтоб неповадно было ночами на балконе хихикать. Морду его планировал замотать полосками белой ткани на манер мумий.
Мне не пришлось ломать голову над тем, как известить Фому о моем нездоровье: под тем или иным предлогом он постоянно присылал к нам своего мальчика на побегушках. Я заперся в детской, приспустив шторы, бабушка и папенька состроили озабоченные мины. Слугам было велено вести себя тихо, а еду мне тайком поставлял Чижик из дома Яроцапа. Не обошлось и без визита семейного доктора; правда, приезжал он по просьбе бабушки, которая хотела его совета, а нельзя ли пришить мне новый хвост, пусть даже тот будет неподвижным. Ну, чисто для красоты. Она так заморочила голову врачу, что бедняга покидал нашу усадьбу с совершенно опустошённым видом. Фоме тут же доложили, что дела наследника совсем плохи.
На радостях мой двоюродный дядюшка отправился в любимый кабак. Вскоре за столик к Фоме подсел «засланный казачок», а мы принялись готовить сцену. Из дома выбрались очень тихо, чтобы не заметили ни слуги, ни моя свита. Посвящён в замысел был только Назар. Чижик верещал, как обиженная белка, когда в экипаже ему были выданы крылья и хитон, обозвав это птичьей ночнушкой. Вздох зависти вызвал мой костюм.
— Вот почему ты такой злой, Вася? — осуждающе спросил Чижик. — Себе вон какую красоту забабахал, а над другом измываешься.
