Вначале дорога была пресной и скучной. Я большей частью дремал в гамаке. В другом по очереди отдыхали гвардейцы, хотя поначалу сурово отказывались. Но я убедил их, что мне нужна бодрая охрана, а ехать нам всю ночь. Останавливаться, кроме как на перезарядку козлов и трапезу в тавернах, я не планировал. Так что один из чернышей скакал верхом за экипажем, а другой составлял мне компанию.
К утру свернули на дорожку, которая от тракта вела к родовому имению, и тут на нас напало какое-то отребье. Для настоящих разбойников эти драные коты были слишком неумелыми, но брали количеством — их было не меньше десятка. Гвардейцы разметали этих недоделанных робинов гудов на раз-два. По моей просьбе поймали и жёстко допросили командира. Тот сознался, что послал их Фома. Видимо, на приличных наёмников денег Кистеньевичу не хватило. Покушение было настолько дурацким, что нас даже особо не задержало, и мы прибыли как раз к завтраку.
Всё Кошанское стояло на ушах: до бала оставались считанные дни, а присутствие члена Императорской семьи поднимало наш светский раут на новый уровень.
Папеньке я рассказал о засаде, а бабушку мы решили не беспокоить.
— Вот ведь скотина! — зло прошипел отец, выслушав меня. — Никак не может смириться с потерей наследства. Этот же дурачок вообразил себе, что с титулом получит и все-все наши богатства, а ты с одной котомкой отправишься куда подальше. Он же и козлезавод все пытался в майорат запихнуть, чтоб ему достался.
Я ещё раз мысленно поблагодарил Двоехвостова, обеспечившего меня защитниками. Конечно, разбойнички были так себе, но всё равно я потратил слишком много сил на правдохватов, и неизвестно, насколько успешно мы втроём: я, Назар и возница — смогли бы противостоять нападению. Для Фомы, давно жившего по уши в долгах, моё восстановление в правах на титул оказалось настоящей катастрофой. Те кредиторы, кто был готов скромно подождать даже пару десятков лет ради лакомого кусочка из имущества Кошанских, теперь воинственно напоминали о себе.
Арест Фомы ударил бы по репутации нашего семейства, дал бы повод для новых сплетен. И папенька ограничился личным визитом к кузену, побеседовал с ним по-армейски, украсив морду Кистеньевича проплешинами, как у Акакия.
— Ты сыночку навалял, я — отцу его, всё как надо! — довольно констатировал папенька по приезде домой. — Вынес последнее предупреждение: любой косой взгляд в твою сторону, не говоря о новой гадости, — я сдам его полиции, не побоюсь скандала. Ещё и про Двоехвостова сказал, что ты у старика в фаворе.
В Кошанском я мог не опасаться новых придумок недовольных родственников или рассерженных правдохватов. В преддверии бала охрана у нас была на высоте, да и хомячинский губернатор на следующий день, когда ему доложили о неких разбойниках на дороге, усилил патрули, чтоб не ударить мордой в грязь перед столичными гостями.
Первый день после возвращения прошёл бестолково. В подготовке к балу я участия не принимал, только отвечал на многочисленные поздравления в связи с аттестацией и зачислением в резерв Двора. К вечеру у меня голова шла кругом, тем более в ней ещё крутились мысли об Эдике, правдохватах, бедняге Масянском. Обалдевший от однотипных писулек «Благодарю покорно. Искренне ваш, княжич В. М. Кошанский», я уже в одиннадцатом часу отправился к себе в комнату, пожелав семье «Спокойной ночи». Папенька в очередной раз проверял список гостей и отчёты управляющего. Бабушка, вполне довольная наведённым в доме порядком, вязала очередные красные варежки: обычно их дарили зимой на праздники друзьям и родственникам. Чижик и Яроцап играли в местное подобие шахмат. Кысяцкий не доверял охране и нёс личный караул на случай, если Фома или Акакий не внемлют голосу разума.
— Тебе надо после бала подать прошение в Династическую комиссию, чтоб вычеркнули Кистеньевича из очереди. Ну, побурлит наше дерьмоболото, побрызгает на всё вокруг. Но это ж временно! Зато покушаться на Васю станет бессмысленно. Пусть у Фомы мозгов как у козла, но и упёртость такая же: не верю я, что он остановится.
— Не обижай козлов! — возмутился папенька.
Я уже собирался затушить свечу, как мне в окошко стукнул камешек. На первый удар я не обратил внимания, сочтя его за случайность. Но повторный стук заставил меня открыть раму и высунуться на улицу. «Чижик, что ли, впал в детство? Или Эдик заехал попрощаться, но стесняется моего семейства?» Бабушка Пушехвостова не любила и дома не особо привечала, называя в глаза оболтусом.
К моему величайшему удивлению, в саду стояла Татьяна. Подол её домашнего платья и матерчатые туфельки намокли из-за вечерней росы. Она была одета явно не для дальней прогулки, а жили мы хоть и по соседству, но расстояние между усадьбами было не самым близким.
Заметив мою морду, кошечка смущённо улыбнулась.
— Мне нужно поговорить с вами, Василий Матвеевич. Очень срочно.
Я быстро спустился, незаметно прошмыгнув мимо дремавшего в холле Семёна, обежал дом и оказался рядом с Татьяной.
