Помню, приехал я в один из партизанских отрядов, только что проведших бой с карательной экспедицией, насчитывавшей 800 гитлеровцев, которую поддерживали 4 бронемашины. А наши боевые группы в зоне действий отряда имели вчетверо меньше бойцов при ограниченном количестве боеприпасов. И несмотря на такое подавляющее превосходство противника, он был остановлен на подступах к зоне отряда. Все местные жители окрестных деревень ушли в лес. Несколько дней отряд вел поистиие героические бои, изматывая противника, потери которого убитыми и ранеными перевалили за сотню человек. И гитлеровцы вынуждены были отойти.
Это успокоило партизан. Командование дало смертельно уставшим в боях людям заслуженный отдых. Благодушное настроение было и у разведчиков. Дело шло к ночи, а ночью, рассудили они, фашисты побоятся сунуться. Поэтому в одной большой деревне, которая располагалась в десяти километрах от гарнизона, не было ни одного партизана, не было там и многих мирных жителей: ушли в лес, как только началось наступление карателей, и случилось то, чего партизаны не ожидали. Несколько десятков жителей с наступлением сумерек тайком от партизан вернулись в деревню. Поступок их, конечно, легко объяснить: немцы ушли, оставив деревню нетронутой. А кого из крестьян не беспокоит вопрос: «Как там моя хата, мой двор?»
В два часа ночи 300 фашистов вышли из гарнизона и к 6 часам утра окружили деревню. А на рассвете, прочесав за домом дом, выловили всех и уничтожили.
Я приехал в расположение отряда, когда над деревней, до которой было километров 5, занялось зловещее зарево. Поднятый по тревоге отряд бросился к деревне, но было уже поздно. Обугленные тела и печные трубы на дымящихся пожарищах увидели партизаны.
Это трагическое событие было суровым уроком. Собрав командный состав всех отрядов в штабе соединения, мы подробно разобрали, как и почему оно произошло. Сурово осудили командование отряда. По лицам командира, комиссара, начальника штаба и начальника разведки было видно, что все они очень сильно переживают за случившееся. Учитывая отличные боевые действия отряда в тяжелых боях, мы наложили на них только дисциплинарные взыскания.
Но я предупредил всех командиров, что, если такое повторится еще раз в любом из отрядов, виновные будут наказываться вплоть до высшей меры. Особый разговор был и с разведчиками, которые успокоились, позабыв о своих обязанностях.
И должен сказать, что это суровое предупреждение, а главное, моральная атмосфера осуждения виновных на совещании, осознание ими своей ошибки дали результаты. В последующих, тяжелых боях наши разведчики действовали более осмотрительно, тонко, были неутомимыми. И что очень важно, командиры, комиссары отрядов больше занимались разведкой.
Штаб постоянно добивался, чтобы разведка в соединении была на высоте, чтобы ее умели вести все, даже отдельные бойцы. В общем, без разведки — ни шагу».
ЗДРАВСТВУЙ, КИРИЛЛ!
Из воспоминаний В.З. Коржа: «В первой половине 1943 года, в наших же местах, судьба меня снова свела с моим давним боевым наставником и другом Кириллом Прокофьевичем Орловским. Было это так. Наш уважаемый доктор Николай Иванович Воронович доложил мне, что к нему в санчасть привезли раненого. Под наркозом он сделал ему вторичную операцию на обеих руках. Первая операция была, очевидно, месяц назад. А когда раненый после операции очнулся, то первым вопросом его был: «Кто ваш командир?» Воронович сказал, что «Комаров». Орловский страшно обрадовался и закричал: «Давай сюда Василя, доктор!» Он спросил, как доложить командующему соединением, кто его видеть хочет. А он: «Скажи, что Аршинов спрашивает».
Меня словно током ударило: «Аршинов! Это же подпольная кличка Орловского в ту пору, когда он был командиром партизанского отряда в «Кресах Всходних». Как был, в гимнастерке, выскочил я из штабной землянки и побежал к медсанчасти. Длинноногий, высокий Николай Иванович едва поспевал за мной, наверно, немало удивляясь такой моей неожиданной прыти.
И вот передо мной лежит с забинтованными руками человек с бледным, осунувшимся лицом. Один из самых близких мне людей на земле. Я наклоняюсь над ним. Наши глаза встречаются. Тронув языком пересохшие, без кровинки, губы, человек тихо говорит:
— Ну, здравствуй, Василь. Вот и еще раз свиделись.
И я вижу, как слеза росинкой скатывается по небритой щеке Кирилла. У меня перехватывает горло. Я наклоняюсь и прижимаюсь к его небритой щеке.
— Вот видишь, Василь, и обнять тебя не могу. Как в Испании. Тогда тоже не мог. Вот какие, братка ты мой, у старых партизанских вояк встречи.
И Орловский умолкает.
Николай Иванович отстраняет меня. Прикладывает стетоскоп к груди Орловского, слушает и говорит ему поучительным, «докторским» голосом:
— Больше вам нельзя говорить и волноваться. Завтра, пожалуйста. А сегодня — полный покой, — и довольно бесцеремонно выпроваживает меня из медсанчасти. Что поделаешь? Здесь он — самый главный.
Я не сопротивляюсь, но говорю ему:
— Ты мне докладывай, как он. Понял?
