- Не вовремя явилась. Но я не хотела, повидавшись с тетенькой, не заехать опять к вам и не успокоить Серафимы. Бог с ней, коли она меня считает лицемеркой. Я из-за денег ссориться не способна. Теперь я у вас заживаться не стану. Только бы вы-то с Симой начали другую жизнь...
Голос ее дрогнул.
- Ах, Калерия Порфирьевна! Всего хуже, когда стоишь перед решением своей судьбы и не знаешь: нет ли в тебе самом фальши?.. Не лжешь ли?.. Боишься правды-то.
Теркин закрыл лицо ладонями и упал головой на траву.
- Нешто... вы, - Калерия запнулась, - охладели к ней?
- Не знаю, не знаю!
- Старики наши сказали бы: "Это вас лукавый испытывает". А я скажу: доброе дело выше всяких страстей и обольщений. В Симе больше влечения к вам... какого? Плотского или душевного? Что ж за беда! Сделайте из нее другого человека... Вы это можете.
- Нет, не могу, Калерия Порфирьевна. С ней я погрязну.
- Таково ваше убеждение?.. Лучше, Василий Иваныч, пострадать, да не отворачиваться от честного поступка. Ежели вы и боитесь за свою душу и не чувствуете к Симе настоящей любви - все-таки вы ее так не бросите!
"Брошу, брошу!" - чуть не слетело с его губ признание.
Он молчал, отнял руки от лица и глядел в землю, низко нагнув голову, чтобы она не могла видеть его лица.
- Простите меня за то, что разбередила вас! - сказала тихо Калерия и приподнялась. - Пора и в Мироновку. Там детки больные ждут.
До выхода из леса они молчали.
С того перекрестка, где всего неделю назад Теркин окликнул глухонемого мужика, они повернули налево.
- Этот проселок, - сказал он Калерии, - наверно доведет нас до Мироновки.
Не больше ста сажень сделали они между двумя полосами сжатой ржи, как, выйдя на изволок, увидали деревню.
У въезда сохранились два почернелых столба ворот, еще из тех годов, когда Мироновкой владел один генерал из "гатчинцев". На одном столбе держался и шар, когда-то выкрашенный в белую краску. Ворота давно растаскали на топку.
- Вы здесь еще не бывали, Василий Иваныч? - спрсила Калерия, ускоряя шаг. Ей хотелось поскорее дойти.
- Нет; на этой неделе собрался и не дошел.
- Есть усадьба? Кто-нибудь живет... помещики или управляющий?
- Знаю, что в доме живет по летам семейство одно. Пайщик нашего общества, некто Пастухов. Не слыхали?
- Нет, не слыхала.
- Я сам не знаком с семейством. Да это ничего. Пойдемте в дом. Я отрекомендуюсь и вас представлю. Они, конечно, будут рады и дадут сведения, куда идти, в какие избы.
- Это не важно! Я и сама найду, только бы туда попасть, в эту самую Мироновку.
Им обоим легче стало оттого, что разговор пошел в другую сторону.
"Будь что будет! - повторял он про себя, когда они молча шли из лесу. - Жизнь покажет, как нам быть с Серафимой".
Тотчас за столбами слева начинался деревенский порядок: сначала две-три плохеньких избенки, дальше избы из соснового леса, с полотенцами по краям крыш, некоторые - пятистенные. По правую руку от проезда, спускающегося немного к усадьбе, расползлись амбары и мшенники. Деревня смотрела не особенно бедной; по количеству дворов - душ на семьдесят, на восемьдесят.
На улице издали никого не было видно; даже на ребятишек они не наткнулись.
- Так в усадьбу идем? - спросил Теркин.
- Спросить бы надо.
- Да вам что ж стесняться, Калерия Порфирьевна?
Она как будто конфузилась.
- Я не трусиха, Василий Иваныч, а только иной раз невпопад. Может, они там отдыхают. А то так Бог знает еще что подумают. Впрочем... как знаете...
Просторную луговину, где шли когда-то, слева вглубь, барские огороды, а справа стоял особый дворик для борзых и гончих щенков, замыкал частокол, отделяющий усадьбу от деревенской земли, с уцелевшими пролетными воротами. И службы сохранились: бревенчатый темный домик - бывшая людская, два сарая и конюшня; за ними выступали липы и березы сада; прямо, все под гору, стоял двухэтажный дом, светло-серый, с двумя крыльцами и двумя балконами. Одно крыльцо было фальшивое, по-старинному, для симметрии.
Все это смотрело как будто нежилым. Ни на дворе, ни у сарая, ни у ворот - ни души.
- Мертвое царство! - вымолвил Теркин.
Они вошли в ворота. И собак не было.
На крыльце бывшей людской показалась женщина вроде кухарки, одетая не по-крестьянски.
- Матушка, - крикнул ей Теркин, - подь-ка сюда!
С народом он говорил всегда на "ты".
Женщина, простоволосая, защищаясь ладонью от солнца, неторопливо подошла.
- Господа Пастуховы тут живут?
- Тут, только их нет.
- Уехали в посад?
- Совсем уехали... раньше как недели через две не вернутся.
- Куда? На ярмарку, в Нижний?
- Нет, лечиться... на воды, что ли, какие. Сергиевские, никак.
Теркин и Калерия переглянулись.
- И никого в доме нет?
- Никого. Вот я оставлена да кухонный мужик... работник опять...
Идти в дом было незачем.
- А скажите мне, милая, - заговорила Калерия, у вас на деревне дети, слышно, заболевают?
Женщина отняла ладонь от жирного и морщинистого лба, и брови ее поднялись.
- Как же, как же. Забирает порядком.
- Доктор приезжал? Или фельдшер?
