Но коли она не имеет никаких видов на барина, здесь ей из-за чего же заживаться? Выходит не совсем как бы ладно. Она - девушка посторонняя, а барин - молодой, да еще красивый мужчина. Ежели ее что удерживает - так мироновские больные ребятишки и жалость к Василию Иванычу. Не желает она его оставить в большом расстройстве. В Мироновке двое, никак, умерло из ребятишек; поди, затянется... А она не таковская, чтобы бросить или испугаться. И все одна. Из посада доктор приезжал; однако не остался там ночевать, прислал фельдшера, да и тот, - Чурилин это слышал, как Калерия Порфирьевна сокрушалась, - норовит, как бы ему "стречка задать".
За нее Чурилин почему-то не боялся, что она может опасно заболеть. Неужли Бог допустит, чтобы такая душа вдруг "преставилась" - в награду за ее христианское поведение?..
Уедет Калерия Порфирьевна - и барин здесь дня не выживет, дачу сдаст, все перевезет в посад и пойдет кататься по Волге; может, и совсем переберется из этих краев...
Будет ли его брать с собою или скажет:
"Чурилин, ты мне, брат, не нужен. Я теперь сам бобылем стал: ищи себе другого барина!"
Внутри у карлика захолодело. Он кинется в ноги Василию Иванычу, - пускай возьмет, хоть без жалованья, только бы не гнал его.
Незаметно для себя его большая голова дошла до такого ужасного вывода. Неужели Серафимой Ефимовной и держалась вся здешняя жизнь и его служба, а барышня, при всей своей святости, принесла разгром?
Этот вопрос захватил его врасплох, и так ему стало жутко - впору пробраться на балкон и отхлебнуть из графинчика: авось отойдет.
Но он воздержался во второй раз и побежал в кухню узнать, как самовар, раздула ли кухарка уголья как следует; она - рохля, и у нее всегда самовар пахнет.
Только что он перебежал к крылечку кухни, как со стороны парадного крыльца заслышался негромкий шум экипажа.
Чурилин бросился туда встречать барина. Это он особенно любил: тянулся к крылу тильбюри, принимал покупки, начинал громко сопеть.
И барин, и кучер были оба в пыли. Теркин прикрывался холщовой крылаткой. Лицо у него показалось Чурилину строже обыкновенного; но он спросил его довольно мягко:
- Барышня еще не воротилась?
Особенно звонко выпалил Чурилин:
- Никак нет, Василий Иваныч.
Пакетов и коробок никаких не было.
Теркин спустился с подножки и сказал кучеру:
- Хорошенько проводи!
О лошадях он всегда заботился, и за эту черту Чурилин "уважал" его, говаривал: "скоты милует", помня слова Священного писания.
- Умыться прикажете? - спросил он.
- Еще бы!
Он силился стянуть с барина полотняный плащ и побежал вперед с балкона. Ему хотелось сегодня усердствовать... Будь он посмелее, он вступил бы с барином в разговор и постарался бы выведать: почему у него вид "смутный".
Должно быть, та "бесноватая" что-нибудь натворила; пожалуй, скандал произвела?
Умывался Василий Иваныч один, но на этот раз он допустил его до рукомойника, и Чурилину было так отрадно, стоя вровень со столиком, поливать ему голову.
- Так и к обеду не бывала Калерия Порфирьевна? - спросил Теркин, когда карлик подавал ему полотенце.
- И к обеду не бывали.
- А как слышно: все забирает там?
- Доподлинно не слыхал, Василий Иваныч.
Он знал, что вчера еще умерла девочка, но не хотел смущать барина.
- Ты не врешь?
- Ей-ей!
"Ложь во спасение!" - подумал Чурилин и доложил, что самовар готов.
В лице Калерии проступала сильная усталость. Теркин взглядывал на нее тревожно и боялся спросить, как "забирает" в Мироновке.
Калерия выпила чашку, отставила и лениво выговорила:
- Совсем не хочется пить.
Голос у нее звучал гораздо ниже обыкновенного и с легкой хрипотой.
- Уходите вы себя, голубушка, - порывисто выговорил он и еще тревожнее оглядел ее.
- Нет, сегодня у меня не особенно много было дела... Теперь лучше идет.
- Однако сколько снесли на погост?
- Всего трое умерло... Вчера одна девочка... Так жалко!
Она сдержала слезы и отвернулась.
- Обо мне что... - начала она, меняя тон, - здесь у меня другое на душе.
- Об нас сокрушаетесь небось? Так это напрасно! Чего разбирать, Калерия Порфирьевна? Никто ни в чем не виноват! Каждый в себе носит свою кару и свое оправдание.
С отъезда Серафимы они еще ни разу не говорили об "истории". Теркин избегал такого объяснения, не хотел волновать ее, боялся и еще чего-то. Он должен был бы повиниться ей во всем, сказать, что с приезда ее охладел к Серафиме. А если доведет себя еще до одного признания? Какого? Он не мог ответить прямо. С каждым часом она ему дороже, - он это чувствовал... И говорить с ней о Серафиме делалось все противнее.
Серафима чуть не выгнала Калерии, когда та пришла к ней, вся в слезах, со словами любви и прощения... И его она в первый день принималась несколько раз упрашивать за свою "злодейку".
- Неужели так все у вас и порвано? - спросила Калерия и поникла головой.
Ей заметно нездоровилось.
- Я готов исполнить что нужно... позаботиться о судьбе ее.
- Эх, голубчик! Это на вас не похоже. Ведь она не за деньги сошлась с вами.
- Я этого не говорю!
- Бросите вы ее... она погибнет. Помяните мое слово.
