Чурилин теперь один заведует всем. Кухарка у себя на кухне, в особом флигельке. Он даже и постель стелет Калерии Порфирьевне. Сегодня он стола не накрывал к обеду; к шести часам он начал все готовить к чаю, с холодной закуской, на террасе, беспрестанно переходя туда из буфета и обратно. Ему привольно. Нет над ним недружелюбного глаза Серафимы Ефимовны. Дождалась она того, что ее "спустили". Он про себя перебирает все, что случилось на даче, но не болтает ни с кем. Кухарка, должно быть, проведала что-нибудь от Степаниды и начала его расспрашивать. Он ни нес зарычал:
- Бабьи пересуды! Ничего я не знаю!.. И ты не судачь!
Кухарка, женщина простая и боязливая, стала его бояться. Он теперь первое лицо в доме, и барин его любит.
Чурилин в радостном возбуждении так и катается по комнатам; потный лоб у него блестит, и пылающие пухлые щеки вздрагивают.
От душевного возбуждения он не устоял - выпил тайком рюмку водки из барского буфета. Он это и прежде делал, но в глубокой тайне... Своей "головы" он сам боялся. За ним водилось, когда он жил в цирюльне, "редко да метко" заложить за галстук, и тогда нет его буйнее: на всех лезет, в глазах у него все красное... На нож полезет, как ни что! И связать его не сразу удастся.
Он поставил на стол бутылку с хересом и графинчик водки, отошел от стола шага на два, полюбовался, как у него все хорошо стоит, и его потянуло выпить рюмку... Не поддался он искушению... Несколько раз возвращался на террасу с чем-нибудь... Но все уже приготовлено... Самовар поставлен на крыльце кухни.
- Подлость! - вслух выговорил Чурилин, зажмурил глаза и укатил с балкона.
Василий Иваныч его так "уважает" и полное ему доверие оказывает, а он будет водку воровски пить, да еще "нарежется", когда теперь-то и следует ему "оправдать" себя в глазах такого чудесного барина.
Он привязался к Теркину, как собака. Прогони его сейчас - он не выдержит, запьет, может, и руки на себя наложит. Всей душой стоял он за барина в истории с Серафимой Ефимовной. Кругом она виновата, и будь он сам на месте Василия Иваныча, он связал бы ее и выдал начальству... "Разве можно спущать такое дело бабе? - спрашивает он себя уже который раз с той ночи и отвечает неизменно: - Спущать не следует".
Вместо того чтобы повиниться и вымолить себе прощение, она - на-ко, поди! - начала какие "колена выкидывать"! И уехала-то "с форсом", к Калерии Порфирьевне не пошла, не просила у нее прощения, а та разливалась-плакала, - он видел в дверь, как та за нее же убивалась.
Он припрятал кинжал, который барин вырвал в ту минуту из рук Серафимы Ефимовны, и у него было такое чувство, точно он, именно он, Чурилин, имеет против нее самую главную улику и может всегда уличить ее. Барин про кинжал так и не спросил, а на лезвии кровь запеклась, кровь барышни.
"Барышня" наполняла его маленькое существо умилением. Он ее считал "угодницей". С детства он был очень богомолен и даже склонен к старой вере. Она для него была святее всякой "монашки" или простой "чернички".
Ему хотелось проникнуть в то, что теперь происходит или может произойти "промеж" Василия Иваныча и Калерии Порфирьевны. За барина он ручался: к своей недавней "сударке" он больше не вернется... Шалишь! Положим, она собою "краля", да он к ней охладел. Еще бы - после такого с ее стороны "невежества". Этакая шалая баба и его как раз зарежет. Удивительно, как еще она и на него самого не покусилась.
Чего бы лучше вот такую девушку, как Калерия Порфирьевна, взять в "супруги"?
Карлик замечал, что у барина к ней большое влечение. От его детских круглых глаз не укрылось ни одно выражение лица Теркина, когда он говорил с Калерией, брал ее руку, встречал и провожал ее... Только он не мог ответить за барина, какое влечение имеет он к ней: "по плоти" или "по духу".
Она сама Христовой невестой смотрит, и не к замужеству ее тянет. Однако почему бы ей и не стоять пред аналоем с таким молодцом и душевным человеком, как Василий Иваныч? Если бы он, Чурилин, мог этому способствовать, - сейчас бы он их окрутил, да не вокруг "ракитова куста", как было дело у барина с Серафимой Ефимовной, а как следует в закон вступить.
Волновался он и насчет того, как барышня сама себя чувствует и понимает здесь, на даче... Ей, должно быть, жутко. Она ведь барину совсем чужая. Из-за нее случилось такое дело. И выходит, на посторонний взгляд, точно она сама этого только дожидалась и желает его довести до точки, влюбить в себя и госпожой Теркиной очутиться.
"Не таковская!" - задорно повторял про себя Чурилин, и если б кто из прислуги, кухарка или кучер, сказали при нем что-нибудь в этом роде, он драться полезет.
"Нет, не таковская!" И ему приятно было ручаться за нее, верить, что Калерия Порфирьевна не чета той, "бесноватой".
