Да еще с таким видом сказал, что выжига-приказчик, что-то такое нутром почуяв, не стал «наезжать» на Горшеню в открытую, а так, устраивал лишь мелкие пакости, на большие не решаясь. В том, что от него зависело, Карась понемножку подличал – на самые худые работы плотника нового ставил: кого после дневного перехода сани осматривать заставить? Горшеню конечно же. Кому поломки на ночь глядя править? Ему же, и часто – не в очередь. Горшеня, конечно, мог бы и возмутиться придирками, но князь настрого наказал: «без нужды не высовываться», – вот плотник и терпел. Да ведь и можно было терпеть-то – толика серебра преизрядная за все была обещана, мало того – частью и выплачена уже. Теперь чего ж? Назвался груздем – полезай в кузовок.
Вот и в Казани-граде поручил Карась новому обознику очередной ремонт, мелкий, но нудный – там досочку заменить, сям – дышло подправить – это покуда все остальные отдыхали-веселились. Расположились обозники на окраинах, в двух караван-сараях – в один не поместились, больно уж людей-коней много, и так-то было тесно, да никто не жаловался – тесно, да тепло, да сытно, пьяно. Князья – и московский, и Заозерский – на «посольство» серебришка не пожалели, и корм был, что надо, и питье, особенно здесь вот, в Казани. Воины да обозные, что постарше рангом, в гостевом караван-сарая доме спать полегли, все ж остальные – во дворе разбили шатры, костры запалили. Горшеня тоже, конечно же, в дом не попал – так, у костерка, плотничал, стучал топорком-стамесочкой, подправлял кое-что.
И, работу вечернюю сладив, в костер дровишки кинул – пусть шает – да уж и спать в шатер идти собрался, как вдруг…
Показалось, вроде как мелькнула по двору чья-то быстрая крадущаяся тень. И, главное – что подозрительно-то – если ты здешний – так зачем тебе красться? А если обозный – тем более. У ворот – стража выставлена, мало ль с улицы кто зайдет с намерениями нехорошими – чегой-то украсть, так этот – кто крался – как раз к воротам бросился… не знает, что там стража? Ну, так словят сейчас, шум поднимут.
Горшеня прислушался: однако же – никакого шума. Наоборот, вроде как посмеялся кто-то… этак задребезжал по-козлиному:
– Дак я и говорю – весело, ексель-моксель!
Тимоха Карась?! Ексель-моксель – его присловье, больше никто так в обозе не говорил. К воротам пошел – просто так, с караульщиками позубоскалить? А почему ж тогда таился – от кого? Явно ведь таился, оглядывался, да вот Горшеню и не приметил – костерок-то притух. Значит, от своих прятался – от Копытова? Что-то такое затеял ушлый приказчик, небось, собрался имущество обозное на сторону продать – сейчас вот а ворота шмыгнет, и… Или захотел очередную пакость строптивому плотнику учудить? Может, и так – тогда во все глаза следить-смотреть надобно!
Таясь за шатрами, Горшеня подкрался к воротам, насколько мог близко, всмотрелся, прислушался – Тимоха о чем-то лениво болтал со стражниками, их беседа иногда прерывалась смехом, не особо сильным, так, похоже, больше из вежливости. Не спешил никуда приказчик, трепал языком да иногда на ворота – зырк-зырк – посматривал, видать, поджидал кого-то. Или времечко выжидал – чтоб какую-нибудь пакость сделать – дышла ножичком поковырять или еще чего нехорошего по плотницкому делу удумать.
Подумав так, плотник тоже решил подождать, благо спешить-то было некуда, завтра еще в поход выступить не собирались, Копытов сказал, что дня два, а то и три «посольство» в Казани прогужуется – точно.
И снова от ворот послышался смех, а потом чей-то голос что-то прокричал по-татарски… Ага! Вот еще на постоялый двор какие-то гости пришли – на ночь-то глядя. Подозрительно! Хотя, с другой стороны – чего подозрительного-то? Когда еще в караван-сарай завернуть, как не ночью?
Вошедшие, впрочем, не очень-то походили на купцов, скорей, на местных мелких бояр или детей боярских – в свете горевшего у ворот костерка хорошо были видны богатые стеганые халаты и привешенные к поясам кинжалы в дорогих золоченых ножных. Держались гости – а было-то из всего трое – весьма дружелюбно и вообще, поведеньем своим напоминали припозднившихся гуляк – хохотали, пошатывались, то и дело хлопали друг друга по плечам и переходили на русский – видать, специально для обозников:
– Э, Эрчин-бек, ты ж говорил – в майхоне Ильчигана Иранца до утра гулеванить будем, а вот поди ж!
– Да кто ж знал, что у иранца нынче поминки? – оправдывался Эрчин-бек – жилистый красномордый татарин с вислыми усиками и длинной узкой бородою. – Да их, огнепоклонников, не поймешь!
– Хорошо хоть про это караван-сарай вспомнили, – примиряюще произнес третий татарин – толстяк в изысканного вида тюрбане, украшенном серебряными цепочками.
Второй – не Эрчин-бек, другой – широкоплечий и с квадратным подбородком – упрямо набычился:
– Вот уж не знаю, сыщется ли у Каима-баши вино?
