– Жизнь – это ритм, – сказала Ла Уника. – Смерть – это когда ритм замер. Синкопа. А потом – ритм ожил, снова жизнь. – Она взяла мачете. – Сыграй. – Протянула мне его рукоятью вперед. – Сделай музыку.
Я поднес мачете ко рту, закинулся на спину, обвил собой его длинный, грозный металл и лизнул звук. Я не хотел, но он сам возникал во впадине языка, и мое дыхание выносило его в клинок.
Сперва тишком, сперва шажком. Я закрыл глаза и каждую ноту чувствовал в прижатом к камню квадрате плечей и бедер. Я играл в меру дыхания, но исподволь уже частили сухожилья в кистях и ступнях, поднывали, подбивали быстрей запустить сердце в пляс. Содрогаясь, подступал поминальный гимн.
– Лоби, когда ты был маленький, ты колотил ногами в камень, и получался ритм, бит, танец, барабан. Барабань, Лоби!
Я дал мелодии волю и только подхлестнул ее на октаву повыше: теперь надо было справляться одними руками.
– Барабань!
Я выгнул спину, рывком встал и принялся колотить.
– Бей!
Я мельком приоткрыл глаза и увидел, как драпает паук-кровосос.
Музыка смеется. Бей, бей, пересвист и трель! И Ла Уника хохочет: играй! Я согнулся – загривок защекотали капельки пота, закинул голову – струйкой сбежали к копчику. У меня выше пояса все каменное, а ляжки ходят поршнями, ступни выбивают контрритмы: пальцы – пятки. Клинок торчком, сейчас солнце наколю. И пот бежит: за ушами, в ложбинках у натянутых шейных жил.
– Барабань, мой Ло Ринго! Играй, мой Ло Орфей! – кричит Ла Уника. – О Лоби!
И хлопает, хлопает в ладоши.
Потом, когда из звуков осталось мое дыхание, шелест листьев и плеск ручья, Ла Уника кивнула с улыбкой:
– Вот теперь ты оплакал ее как следует.
Я глянул вниз. Грудь мокро блестит, живот ходит от дыхания: то ровно, то складки. На ногах пыль превратилась в ржавую грязь.
– Теперь ты почти готов. Иди пока, охоться, смотри за стадом, играй. Скоро за тобой придет Ле Дорик.
Все мои звуки замерли: дыхание, даже сердце. Синкопа, пока не ожил ритм.
– Ле Дорик?
– Иди отдохни, порадуйся. Скоро в путь.
Мне стало страшно. Я замотал головой и побежал от пещеры.
Ле…
Вдруг скиталица улетела, оставив у меня на коленях – о мерзость! – отвратительную, чудовищную личинку с человечьей головой!
«Где душа твоя, я ее оседлаю!»
ПРОСНИСЬ ДЛЯ ЖИЗНИ!
Ты – поколение ПЕПСИ!
…Дорик!
Час спустя я сидел на карачках, притаившись у Клетки. Сторожа Дорика нигде не было видно. Белое существо (я помнил, как женщина, бывшая матерью Добри, вытолкнула это белое из утробы перед смертью) подтащилось к электрической изгороди и пускало слюни. Похоже было, что оно скоро умрет. Где-то смеялся Грига. До 16 лет он был Ло Грига. А потом, от генов или еще от чего, у него в голове завелась гниль: из губ, из десен стал брызгать смех. Грига лишился Ло и был помещен сюда. Дорик сейчас, наверное, внутри. Выдает рационы, подлечивает, кого можно подлечить, усыпляет, кого нельзя. Столько ужаса и тоски скопилось в Клетке; трудно бывает помнить, что там – люди. У них нет титулов чистоты, но они люди. Даже Ло Кречет вскидывается на шуточки про них.
– А знаешь ты, молодой Ло, что с ними творили, когда я был маленьким? Как их волокли из джунглей, тех немногих, кто уцелел? Полные нормы от страха посходили с ума и превратились в дикарей. Многих, кого мы зовем Ла и Ло, пятьдесят лет назад истребили бы по общему решению. Так что радуйся, радуйся, что живешь в более просвещенные времена…
Они, конечно, люди. Но я думал не в первый раз: каково быть сторожем таких людей – а, Ле Дорик?
Я пошел к деревне.
Ло Кречет перетягивал тетиву на охотничьем арбалете. На земле у входа была насыпана горка пороховых стрел, у которых старик собирался проверить заряды.
– Как жизнь твоя, Ло Лоби?
Я повертел ногой стрелу:
– Быка-то завалили уже?
– Нет.
Я кончиком мачете проверил: заряд в порядке.
– Так пошли.
– Остальные сперва проверь.
Пока я возился с зарядами, Кречет закончил с тетивой и вынес арбалет для меня. Мы пошли к реке.
От ила вода была с желтизной. Она бежала быстро и высоко, гнула папоротники и длинную траву, зачесывала их, как волосы, от берега к стремнине. Мили две мы шли размокшим берегом. Наконец я спросил:
– Что убило Фризу?
Ло Кречет присел осмотреть ободранную лесину: тут прошелся бивень.
– Ты там был, ты и видел. Ла Уника только гадает.
Мы отвернули от реки, и по Кречетовым лосинам заскребли колючки. Мне лосины ни к чему: своя кожа тугая и прочная. И у Добри такая же, и у Йона.
– Я ничего не видел. А что Ла Уника?..
С дерева сполохнулся альбиносный ястреб и улетел, забирая кругами. Фриза, кстати, тоже без лосин обходилась.
– Говорит, что-то врожденное. Во Фризе было что-то нефункциональное, и когда оно проявилось, Фриза погибла.
– Все у нее было функциональное!
– Не ори, юноша.
