В паре метров от меня, справа, на плоском каменном выступе на коленях примостился Кид Каюк.
– Кид…
– Слушай, Лоби, – он мотнул головой, откинул со лба мокрые волосы, – по моим подсчетам, ты провисишь так двадцать семь минут, ослабнешь и упадешь. Я подожду двадцать шесть, а потом начну тебя спасать. Идет?
Я закашлялся.
Вблизи ему было лет шестнадцать-семнадцать. А может, и все двадцать: бывают такие, с детскими личиками. На запястьях, на шее и под мышками кожа в мелких морщинах.
Дождь сеялся мне в глаза, ладони горели, все, за что я держался, делалось скользким.
– Попадались тебе где-нибудь хорошие вестерны? – Кид сам спросил и сам покачал головой. – Жаль. Вестерны – лучшая вещь на свете.
Он вытер нос рукой и шмыгнул. Нагнулся ко мне, от его плеч отплясывали дождинки.
– Что такое вестерн? – спросил я; грудь до сих пор саднило. – И ты правда, – я снова кашлянул, – правда собрался дать мне тут провисеть двадцать шесть минут?
– Была такая форма искусства у Старой Расы. У людей… И да, собрался. Истязание – тоже форма искусства. Я хочу тебя спасти в последнюю минуту. А пока мы ждем, посмотри-ка…
Он указал туда, откуда я упал.
Я глянул, и сверху глянула Фриза.
Я перестал дышать. В груди рвануло, дождь жег мне глаза. Темное лицо, тонкие мокрые плечи, и вот она отворачивается и ловит ртом воду (там, где я вжался животом, осыпаются мелкие камешки, кнут обвивает мне шею и стукает кнутовищем по бедру). Снова глядит сюда, и я вижу (слышу?) дивящуюся радость возвращенной жизни, легкую оторопь: откуда дождь, скалы-калеки, тучи? В ее глазах пульсом бьется торжество. Вот по-настоящему увидела меня (что я услышал? испуг?), не думая, протянула руку. Будь у нее речь, позвала бы.
– Фриза!
Ты и я знаем, что́ я крикнул. Но никто другой не узнал бы имени в резком хрипе, вытолкнутом моими легкими.
И все это – пойми – в один тот миг, что открываешь глаза под дождем, слизываешь капельку с губы, смотришь и понимаешь, что тот, кого любишь, сейчас умрет, и он пытается выкрикнуть твое имя. Так было с Фризой на обломанном краю тропы.
А я все кричал.
А Кид хихикал, примостившись между нами.
Фриза огляделась, ища, как ко мне спуститься. Поднялась, исчезла, появилась снова и принялась нагибать через край молодое деревцо.
– Фриза, стой!
Но она уже спускается, держась за ствол, и из-под ног у нее стреляют камешки и комья земли. Потом, повиснув на самом кончике, темной линией выгнув тело на фоне скалы, она схватила кнутовище – не рукой и не ногой, а так, как тогда с камешком, как Паук в том городишке сдвинул бетонную плиту. Схватила, потянула, подняла, напрягшись так, что бока заблестели от дождя. Обвязала деревце у первой развилки. Полезла обратно: рука вцепляется в ствол, рывком подтягивается, отпускает, мгновение пустоты, вцепляется выше, рывок, пустота, рывок, – так рывками до края обрыва. Я смотрел и думал одно и то же: очнулась от долгой смерти, секунду радовалась и вот, спасает жизнь, погибавшую внизу. Она хотела вытащить меня. Чтобы я, держась за кнут, долез до дерева, а по дереву до края обрыва. Я шалел от боли, любил ее, цеплялся и не падал.
Кид Каюк все хихикал, а потом ткнул пальцем туда, где деревцо перегнулось через край, и шепнул:
– Сломись!
И оно сломилось.
Фриза мгновенно оттолкнула обломок и полетела вниз. Цеплялась за камни. Ухватила кожаный язык кнута, обвивший мне шею, и тут же отпустила.
Потому что знала отлично: если не отпустит, я слечу со скалы.
– Бе-е-е! – по-козьи проблеял Кид и снова захихикал.
Я ударил кулаком в сланец.
Ее музыка вытекла вместе с мозгом из головы, разбитой о каменное дно каньона.
Камни. Скалы. Я хотел стать камнем, к которому лепился. Скалой. Если б меня не так сильно ударила ее двойная смерть, я бы сорвался. Если б она умерла как угодно иначе, только не спасая меня, я бы умер с ней. Но нельзя было теперь, чтобы она умерла зазря.
Мое сердце барабанило: рок-рок-рок, перекатывалось по ребрам: ролл-ролл-ролл. А я, оцепенев, висел на обрыве, и время никуда не шло.
– Ну все, давай пять.
Что-то сжало мне запястье и дернуло вверх. Крепко. Боль заколотилась гонгом в плечах, так что я чуть не оглох. Потом меня проволокло по гравию. Я мигал глазами и отдыхивался. Каким-то образом Кид Каюк втащил меня к себе на выступ.
– Вот, жизнь тебе спас, – сказал Кид. – Небось, рад теперь нашему знакомству?
Я затрясся и подумал, что сейчас отключусь.
– А ты как раз нацелился заорать: «Ты убил ее!» Да? Убил во второй раз – вот что важно. А может, и в третий придется, если до тебя не дойдет…
Я рванулся через край и упал бы, но Кид поймал меня сильной мокрой рукой, а второй рукой ударил по щеке. Оказывается, дождь уже перестал.
…Может, он и не только ударил.
Кид отвернулся и полез наверх. Я тоже.
Карабкался, вырывая комья земли. Это хорошо, что я ногти до мяса сгрызаю, а то вообще бы их лишился на том подъеме. Где Кид подымался скачками, я полз.
