Одноглаз плакал, оскалив в гримасе белые зубы. Дождь прочертил дорожки по его грязному лицу, склеил волосы, и они повисли вдоль щек. Он все тряс меня за плечо, горестный, злой и мокрый насквозь.
– Но сейчас-то я не мертвый?
Я снова потянулся за мачете, и Одноглаз отдал мне его. Рубать мне было некого, просто с клинком лучше на душе. Играть ведь тоже нельзя было: ливень.
Наши скакуны стонали под водяными потоками и радостно мотали усами. Одноглаз помог мне сесть верхом. Со сбруей ли, без сбруи – ехать на мокром драконе все равно что оседлать скользкое землетрясение. Наконец впереди завиднелось стадо, медленно идущее сквозь воду.
Подъехал Паук:
– Ну наконец-то! Я уж думал, вы с концами. Езжайте на ту сторону и отгоняйте их от колючих груш. Налопаются, опьянеют, мы их потом не соберем.
Мы переехали на ту сторону и стали отгонять ящеров от колючих груш. Я все примерял в голове, как рассказать Пауку о том, что случилось. Пережевывал слова и никак не мог дожевать до удобоваримой сути. Потом все показалось мне слишком невероятным, я не выдержал, развернул дракона и наискось припустил к Пауку по размокшему глиняному склону.
– Паук, с нами едет Кид…
Я обознался. Всадник обернулся, и это был не Паук. Я увидел рыжие волосы, прилипшие к белому лбу. Игольчатые челюсти цапнули гром, гремящий из-за гор, и распахнулись в обреченном хохоте. Закинув голову и хохоча, нагой, верхом на ящере, Кид размахивал над головой черной шляпой, украшенной серебром. В кобурах на бедрах молочно светили рукояти двух старинных пистолетов. Его дракон вскинулся на дыбы, мой попятился. Я увидел, что к босым, когтистым ногам Кида ремнями примотаны железные прутики, на конце у которых крутятся хищные зубастые колеса. Эти штуки, похожие на цветы, Кид втыкал в окровавленные бока своего зверя.
Вконец ошалев, я крепко потер глаза. Видение (с синими венками на лоснистых от влаги висках) исчезло. Давясь изумлением, я поехал обратно на свой край стада.
Джин Харлоу? Христос, Орфей, Билли Кид – про эту троицу все понятно. Но с чего это ты, писатель молодой и черномазый, решил зациклиться на Великой Белой Стерве?
Хотя это, конечно, весьма очевидно.
Не в том дело, что любовь порой совершает ошибки. Любовь – ошибка по своей сути. Наше воображение наделяет другого человека несуществующими совершенствами. Однажды эта иллюзия рассеется, и любовь умрет.
От усталости и однообразия пути я онемел изнутри и был как в клетке. Прошел час, пока я заметил, что дождь перестал. Да и вокруг все поменялось.
Скалы кончились. Под драконьими лапами хрустели мокрые кусты: вереск, шиповник. Слева от нас, слегка под гору, бежала полоса серой земли. Я спросил Вонючку:
– Мы нарочно едем вдоль этой чудно́й полоски?
Вонючка пролопотал пополам со смехом:
– Что, Лоби, небось, первый раз видишь асфальтовую дорогу?
– Первый. Что это значит – асфальтовая?
Случившийся рядом Нож заржал. Вонючка отъехал за каким-то делом, и больше об этом не говорили. Три или четыре повозки протарахтели по дороге, прежде чем меня осенило. Удобная штука асфальт, ничего не скажешь. Когда показалась следующая повозка, я вспомнил, что надо бы поглазеть. Впрочем, день клонился к вечеру, и я так выдохся, что все чудеса света отскочили бы от моих глазных яблок, не оставив отпечатка.
Большинство повозок тянули четырех- или шестиногие животные, которых я откуда-то смутно помнил. Но что там новые звери, когда они как ягнята рядом с твоими собственными зверушками? А вот от одной повозки я даже вздрогнул.
Она была низкая, из черного металла, а зверя не было вовсе, ни спереди, ни сзади. Она с урчанием пролетела по дороге раз в шесть быстрей, чем остальные, и исчезла, оставив дымный хвост. Я ее и рассмотреть-то толком не успел. Драконы, и не глядевшие на другие повозки, на эту шипели и прядали в сторону. Паук увидел, что я пялюсь ей вслед:
– Вот, Лоби, одно из многих чудес Брэннинга-у-моря.
Я отвернулся и стал успокаивать взбаламученных драконов.
