– …Конечно, надо было ожидать. Естественно, если кто-то почти пробился в наш сверхсекретный бункер и чуть не вывел из строя военпром в половине галактики, он и из моего запертого кабинета выберется. Нет, я не идиот, но я думал… Я понимаю, что вам наплевать, но они… Нет, мне не пришло в голову, что они могут угнать корабль. Да, конечно… Нет, я ничего такого не думал. Да, один из самых мощных. Но они оставили… Нет, они не собираются нападать на наши… Понятно, что не могу, но они оставили записку и сказали… Да, записку. У меня на столе… Конечно, сейчас зачитаю. Я ведь все это время как раз пытаюсь…
Ридра вошла в просторную рубку военного корабля «Хронос»; на закорках у нее сидел Ратт. Когда она спустила его на пол, Мясник оторвался от приборов и обернулся:
– Как там внизу?
– Все разобрались с новыми приборами? – спросила Ридра.
Парнишка потянул себя за мочку уха:
– Даже не знаю, капитан. Здоровенный корабль.
– Надо только долететь до Пояса, а там отдадим его Тарику и его ребятам. Коготь говорит, если вы не подкачаете, он нас туда доставит.
– Да мы стараемся. Но столько приказов со всех сторон сразу… Мне, вообще-то, уже надо быть внизу.
– Через минуту пойдешь, – сказала Ридра. – Хочешь, сделаю тебя почетным квипукамаёкуной?
– Кем?
– Это тот, кто разбирает все поступившие приказы и распределяет по исполнителям. Твои же прадеды были индейцы?
– Да. Семинолы.
Ридра пожала плечами:
– Квипукамаёкуны были у майя – почти то же самое. Они записывали приказания в виде узлов на веревках, а у нас перфокарты. Ладно, беги работай.
Ратт отдал честь и побежал.
– Как думаешь, что генерал решил по поводу твоей записки? – спросил Мясник.
– Не важно. Главное – ее прочитает все начальство, они крепко задумаются, этот вариант западет им в голову, а это уже полдела. Тем более что у нас есть отредактированный Вавилон-семнадцать, практически Вавилон-восемнадцать, а с его помощью что угодно можно сделать правдой.
– Плюс еще моя бригада помощников. Полугода должно хватить. Хорошо, что у тебя тогда приступы были не из-за ускоряющегося метаболизма. Мне еще странным показалось. Если бы дело было в нем, ты бы отключалась, еще не выйдя из Вавилона.
– Да, это вторая личность пыталась взять верх. Ладно, закончим все дела с Тариком – и оставим записочку для главнокомандующего армией захватчиков, этого Майлоу. Прямо на столе у него в Нуэва-Нуэва-Йорке. «Война окончится через шесть месяцев», – процитировала она. – Ничего в прозе лучше не писала. Но придется поработать.
– Зато у нас такие инструменты, каких ни у кого больше нет, – сказал Мясник.
Он подвинулся, и Ридра присела рядом.
– А когда инструменты подходящие, и работа спорится. Чем займемся в свободное время?
– Я, наверное, напишу поэму. А может, роман. Многое хочется высказать.
– А я ведь до сих пор преступник. Что можно зло искупить добром – это только оборот речи, и многие на этом заблуждении прогорали. Тем более когда добро еще только в планах. На мне по-прежнему ответственность за убийства.
– Но идея о том, что неправый якобы не может поступить правильно, – такое же лингвистическое заблуждение. Если уж так хочешь, возвращайся, пиши явку с повинной, пусть тебя судят, оправдают, и ты наконец займешься чем-нибудь важным. Мной, например.
– Да, но кто сказал, что меня оправдают?
Ридра со смехом склонилась к нему, взяла в руки его ладони и прижалась к ним лицом:
– Так защищать тебя буду я! Ты же знаешь: я и без Вавилона уболтаю кого угодно.
Игра с языком, лингвистические тонкости и в принципе сущность естественной коммуникации нередко привлекают внимание писателей-фантастов как материал, из которого можно сделать завязку для фабулы или просто добавить произведению интересной фактуры. И здесь мы даже не говорим о всевозможных вымышленных и полувымышленных языках, на которых изъясняются выходцы из других миров.
Герой одного рассказа Шекли не может заключить юридически безупречный договор с жителями другой планеты, потому что их язык каждый день меняется, порождая все новые слова, оттенки значений и грамматические правила. Герой другого, желая покорить любимую девушку красноречием и посвятив несколько лет изучению инопланетного языка любви, понимает, что его чувство может быть точно описано только словами: «Ты мне очень нравишься». В цикле «Волшебник Земноморья» Ле Гуин важную роль играет «истинная речь», волшебные слова которой обладают силой действия (сказал – «и стало так»). У Пелевина многие сюжетные построения основаны на каламбурах. Оруэлловский «новояз» стал именем нарицательным.
Однако, думается, не так много найдется научно-фантастических произведений большого формата, которые, как «Вавилон-17», почти целиком были бы построены на лингвистике. Можно сказать, что перед нами лингвистическая фантастика.
