Впервые эти выводы сделал не Валлерстайн, а теоретики зависимости из Латинской Америки и Африки: Р.Пребиш, Ф.Кардозу, Т. Дус Сантус, С.Амин, А.Гундер-Франк, последние два впоследствии перешли на позиции миросистемного анализа. Факты полностью подтверждают их выводы и прогнозы. Например, в начале 1970-х годов ВНП на душу населения в развитых странах был выше в 15,4 раза, чем в отсталых, а к 1990-м годам —уже в 24 раза4. А в целом за XIX–XX века коэффициент дифференциации между регионами, по данным С.Амина, увеличился с весьма скромных 1:2 до гигантских 1:605.
Однако многое из того, что добавил к выводам теоретиков зависимости Валлерстайн, вызывает вопросы… Так, и в этой, и в ряде других работ он утверждает, что пролетаризация была не слишком выгодна предпринимателям, так как позволяла рабочим в большей степени обеспечивать себя именно заработной платой, а не работой в «натуральном» домашнем хозяйстве6.
Здесь мы сталкиваемся с отличительной характеристикой многих произведений Валлерстайна: стремлением к максимально широким обобщениям без достаточного фактического обоснования. Он большую часть и этой книги, и ряда других эссе, говорит не столько об «историческом {выделено мной. — С.С.} капитализме», сколько о «капитализме вообще» как будто он никогда не менялся, не проходил этапы, не развился от слабых торгово-ремесленных организаций городов Северной Италии до современных транснациональных корпораций. Нет, конечно, в ряде случаев Валлерстайн говорит об этапах и стадиях, но намного чаще он предпочитает говорить о «циклах» — 100-150 лет, 50-60 лет («кондратьевских»). И такой подход ведет его к массе противоречий.
Так, Валлерстайн заявляет, что при капитализме аристократия не была классом, противоборствующим буржуазии, что вообще борьба буржуазии и феодалов — это «миф». Напротив, аристократия просто нашла способ спастись от социальных бурь времен заката феодальной Европы с помощью создания капиталистической миросистемы, и способ этот успешно действовал до конца XX века (с.96-97). Более того, «создание исторического капитализма как социальной системы резко повернуло вспять тенденцию, которой страшились верхние слои феодального общества»(с. 97). Даже Великую Французскую революцию Валлерстайн считает борьбой не между классами буржуазии и аристократии, а внутри класса накопителей капитала — межбуржуазной (с. 109-110). Не говоря о том, что такой взгляд напоминает «теорию заговора», он элементарно не соответствует огромному массиву фактов. Судя по всему, Валлерстайн экстраполировал опыт Англии и Нидерландов, где действительно имел место компромисс (но компромисс, а не превращение!) двух классов, на все пространство «исторического капитализма». И таких экстраполяций у него — множество.
Дело в том, что Валлерстайн все-таки не столько историк, сколько социолог. Как социолог, он имеет дело с социальной статикой, с обществом «в разрезе». И при взгляде на историю он склонен акцентировать внимание именно на преемственности и статике — в ущерб динамике и скачкообразным изменениям, которые он, по сути, вообще отрицает, в противовес марксизму. Правда, одну — но потерпевшую поражение — революцию он взял себе за образец, но об этом позже.
Вслед за экономикой Валлерстайн анализирует иные, не классовые, методы структурирования рабочей силы при капитализме, играющие, с его точки зрения, не меньшую роль — это сексизм и расизм. Валлерстайн показывает, что этнизация рабочей силы и институциональный расизм как ее идеологическое оформление непосредственно связаны интересами накопления капитала:
