— Только докурю… еще полпапиросы… Единственное блаженство для «чудака Евгения», который, как вам известно, «бедности стыдится, бензин вдыхает и судьбу клянет…» А!.. У вас теплая печка! Я присяду на самый кончик вашей кровати, поближе к ней, дарительнице тепла.
Он произнес слово «кончик» нараспев, как читали свои стихи все петербургские акмеисты.
— Садитесь… Печку только что истопил конторскими книгами «Кредит Лионэ».
Бух! Бух! Бух!
— Ох, это грозное гудение… Мне все кажется, что каждый снаряд летит прямо в мою голову. Наш дом в очень опасном месте…
— Чем же опасном?
— Ну как же… Главный штаб! Могут промахнуться… и в нас, — сказал Мандельштам, выпуская дым последней, самой сладкой затяжки.
— Что вы! Зачем им этот Главный штаб. Пустые коридоры в версту длиной, где бегают крысы взапуски, да подвалы, где теперь живут бывшие швейцары, служители, гердеробщики. Нет, те бьют по льду, а не в нас с вами, дорогой Осип Эмильевич. Куски ледяного поля уходят под воду, а с ними и люди, люди в полной амуниции… А «главные штабы» теперь обходятся без колонн и арок. Салон-вагон, тесновато, но уютно, — Кутузов, Барклай де Толли, да и сам Наполеон дорого бы дали за такой комфорт!
— Вы знаете, мне как-то легко в вашем присутствии. Я посижу у вас. А вы даже что-то рисуете! Каково!
— Марджанов нажимает. Переделываю «кавалеров» для «Cosi fan tutte» Моцарта. Первый вариант забраковал начисто. Эдак, говорит, срисовать костюмы с увражей всякий сможет. Нет! Подавай ему «fleur de point» — выжимку, эссенцию XVIII века! Все надо довести до грани невероятного, до сумасшедчинки… Вот этот розовый цвет камзола, может быть, похож на шиповник, что растет в палисаднике у сельского попа, но это слишком невинно. Для этих кавалеров все ведь кончилось гильотиной… Надо придать этому цвету нечто эдакое, постараться выскочить за грань скучных «обыкновенностей». Цвет влагалища тихоокеанской раковины! Вот оно, найденное определение цвета: «Злое розовое»!
— Раковина… Раковина… Раковина… — бормочет про себя Мандельштам, не слушая меня более. — «…И хрупкой раковины стены, как нежилого сердца дом…»
Бух! Бух! Бух!
После дней Кронштадта в воздухе незаметно, но неизменно стало чувствоваться дыхание весны. Сначала только сосульки, капель с крыш, не так хотелось, ежась от мороза, бежать по улице, соблазняла медленная поступь, захотелось пройтись по солнышку.
Субботник. Все мы вышли на Невский разбивать лед и неровные грязные сугробы. Наш участок — от математической середины Морской и до середины Полицейского моста. «Домкомбед» в наше распоряжение предоставил три лома.
Пока трое кололи, другие деревянными лопатами сгребали колкие ледышки в кучи, третьи отдыхали, а четвертые просто присутствовали и помогали советами, сформулированными высокоинтеллигентным языком.
Виктор Шкловский в студенческом пальто старого Университета, Всеволод Рождественский, Николай Тихонов и я — в бывалых шинелях, большинство в чем-то весьма поношенном, вытертом, — эти пальто служили и одеялами…
И среди наших рубищ сверкало своей черной безукоризненностью демисезонное пальто Федора Федоровича Нотгафта с черным бархатным воротничком, без единой пылинки! Какой вкус в смысле пропорций у лондонского портного, сшившего это пальто!
Мы кололи лед. Подошла Мариэтта Шагинян и стала сомневаться в правильности нашего древнего орудия — лома. Она находила также, что мы нерационально используем силу удара!
— Мариэтта! Постойте на солнышке у витрины фотографа, — сказал кто-то, — других ломов не бывает!
Мне не хотелось ни с кем разговаривать, когда наступала моя очередь отдохнуть. Я с таким наслаждением смотрел на небо. За золотым шпилем Адмиралтейства бледный кобальт, перуджиновский кобальт, легкой дымкой лессировал золотой светящийся грунт.
Весна!
После жуткой зимы 20—21-го года стали радовать нас своей улыбкой весенние дни. Мы расчистили и сбросили в Мойку цвета пивной бутылки лед, покрывавший торцы Невского проспекта.
Зазеленели нежной листвой цвета салата тополя вдоль Мойки.
В каждой области искусства в те годы происходили какие-то события.
Этими событиями — стихами, новым живописным портретом, рисунком — интересовались, восхищались. Однако они часто не выходили за пределы узкого круга людей — близких знакомых и друзей авторов-творцов, обитателей «заводи».
Старые прозаики прозябали. Новые только еще начинали писать. «Серапионы» собирались в комнате размером в восемь квадратных метров.
Анна Ахматова, откликаясь на голод и разруху, писала:
Осип Мандельштам написал в эту пору знаменитое, совсем не «акмеистическое» стихотворение:
Но кто знал обо всем этом? Двадцать, тридцать человек?
