Петербург был неповторим, как неповторимы Париж, Венеция, Рим, Нью-Йорк!
Обложка к печенью «Северная Пальмира». Настоящее! Только с рисунком Остроумовой-Лебедевой!
Ох! Сколько их было, этих коровок на шоколаде «Галла-Петер», голландочек в чепчиках на пачках печения «Сиу». Этот же стиль!
Сколько их было, этих Голландий, Альп, Пальмир и пальм в Сингапурах… Все они, плоским языком учеников, на «троечку» силились повторить гениальных режиссеров пятен, острейших композиций, невиданных комбинаций фигур — изощренных японцев. Нежные образы женственного Утамаро, злого и пронзительного Сяраку разве могли отразиться у этих «учеников»!
Ну, а как же обстоит дело со статьями Александра Николаевича? С этими блестящими страницами о технике, о нервных касаниях Габриеля Сент-Обена, Фраго, о нерукотворных сангинах Калло?
Их читали, конечно, его соратники, но они не могли повлиять на сверстников, так как ведь он не был «диктатор»!
Их читали и ими «восхищались», конечно, но их читали, как «Записки охотника»! Упиваясь стилем!
Эти статьи повлияли на следующее поколение, а оно или все было выбито на фронтах, или скомпрометировано, раздавлено, как поколение индивидуалистов и последышей буржуазного Запада!
Но это уже после фронтов!
Выжили только «Весенники», — на то они и весенники, чтобы выживать!
Выжили те, кого Александр Николаевич считал «мертвецами»!
Расцвет подделок чужих подписей!
Видоплясов — проба пера.
Видоплясов — проба пера, Уланов — тож.
«Ах! Федор Михайлович, Федор Михайлович, как это вы все хорошо предугадали, не только Великого инквизитора, но и графика Видоплясова! Последыша „Мира искусства“».
Предусмотрели самую душу лакейства!
Видоплясовщина — вот новый термин, который я ввожу в современную эстетику.
Неужели мне не будут благодарны потомки!
В те времена, то есть в начале 20-х годов, на «уделе» Госиздата сидел Ионов, сидел как в Путивле, во времена князя Игоря. Называли его «сам». Его вкусы были непререкаемы, распоряжения неоспоримы.
Его самым любимым художником был ремесленник Лео! Остальные терпелись… Даже к Чехонину отношение было подозрительное…
Я был у него даже один раз в кабинете. Конечно, моя обложка была забракована.
Он был вечно как бы наэлектризован, взвинчен от упоения собственным величием, полнотой власти. Ну, разумеется, и отношение к людям было «путивльским» или «замоскворецким».
Для старых петербуржцев-мирискусников все это казалось «распоясавшимся хамством».
Корней Чуковский так пишет о нем в своем очерке о Юрии Тынянове: «…сварливый, бездарный и вздорный маньяк, стоявший тогда во главе Госиздата…»
Сам ли он, или было решено это в высоких сферах Смольного, но решили подбросить «куши» старой художественной интеллигенции…
Если и не в довольствии и славе успокоить… то во всяком случае «щедротами любовь его снискать».
Бенуа было предложено издать его монографию…
Но Ионов решил все-таки «дать почувствовать» эти щедроты.
Александр Николаевич отнесся к этому предложению серьезно. Он несколько дней возился с папками своих рисунков, перебирал, выбирал, отбрасывал и, наконец, явился в Дом книги (бывший дом Зингера) в назначенный день и час. Именно точно, в час дня!
Ионов заседал! — Скажите Бенуа, чтобы немного подождал, я приму его потом!
Темный коридор, снующие взад и вперед люди, барская дверь в кабинет. Бенуа и огромная папка на диванчике перед входом в святилище. Проходит час, другой, третий. — Может быть, в другой раз? — робко спрашивает Бенуа. — Да нет! В чем дело! Подождите, он вас примет, раз назначил, — отвечает секретарь. — Он же занят делом!
Наконец Бенуа не выдерживает и встает. — Да куда же вы? — удивлены сотрудники. — Нет, нет, нет! — повторяет Александр Николаевич скороговоркой себе в бороду, — я раздумал, да, да, именно я, здесь, в коридоре раздумал издавать свою монографию!
Долгий путь домой! Извозчиков нет, трамваи переполнены, на подножках «висят». Думать нечего втиснуться с этой неуклюжей громоздкой папкой! Папка, где столько радостей для людей, ужаленных искусством! Этюды Версаля, Царское Село, Петергоф, «Медный всадник», «Маленькие трагедии», «Петрушка» — декорации, костюмы. Танцующие в сарафанах и кокошниках бородачи или эти миловидные балеринки с лукавыми улыбками, которые родились под хмурым и дождливым петербургским небом и которые разбежались потом по всему миру.
Не папка, а целый короб драгоценностей милого и ласкового волшебника!
Но как тяжела эта папка и как выскальзывает из рук, как тяжело на душе и какой долгий путь — Садовая, Сенная… Наконец поворот к Николе Морскому. Что это? Голгофа, Каносса, крестный путь, где вместо креста тяжеленная папка, набитая трудами художника, его фантазиями, его улыбками!
В жизни каждого человека есть своя Голгофа. Сейчас она наступила для человека — художника, поэта, влюбленного в Петра, в его город, в Пушкина… Тяжкий путь под нависшими злыми, рваными тучами чухонского неба!
