«Черт возьми! — сказал я самому себе. — Зеро! Ноль! Проигрыш в рулетку! Я не буду художником!»
Нельзя же быть таким простачком! Пропала моя особая цветовая гамма! Вон один каким-то купоросом себя травит, приходит на комиссию, шатается, лицо желтое. Каждый раз на шесть месяцев «на поправку» получает. Вот он будет художником!
Козлинский удивляется: «Нет! Какая воля у человека!..»
А я так: «Что будет, то будет!» Будет то, что я не буду художником! Вот и все!..
Другой, косой, глухой, ну вот он и будет художником.
Белый билет! Третий, благодаря другу матери, на какие-то привилегированные курсы летчиков поступил… Восемь месяцев обучения, да еще и практика! Глядишь, и война кончится!
Так, так! Бывший художник! Ну, теперь быстро, лучшие этюды, лучшие рисунки по друзьям распределить!
В двадцать один на Николаевском вокзале, платформа № 4! Так, так, а то военный суд!
Клавочка! Дорогая! Пришла проводить меня. И под самый конец прибежал Домрачев, запыхавшись!
Мы целуемся. Загоняют в вагон! Кое-кого провожают родители, сестры, но большинство одиноки, разглядывают собравшуюся публику.
— Какая интересная, элегантная девушка пришла проводить вас! Это — ваша невеста! — сказал мне небольшой человек с ироническим, сатанинским лицом и мягкими манерами. Почти что черт из «Братьев Карамазовых»! Мефистофель носил немецкую фамилию!.. Ну, не Петровым же или Пастуховым называться ему! Гиршпферд!..
— Разрешите представиться: студент юрист и сотрудник «Вечерней биржевой»! Гиршпферд!
Я назвал себя.
— Студент политехникума. Но это не то, что я представляю собой на самом деле!
— Да? Это — секрет?! Молодой детектив?
— Нет, не секрет, но как-то не хочется говорить о моей настоящей профессии!
Мы стали знакомиться друг с другом. Сладкопевцев — тенор, ученик консерватории. Курдюмов — поэт и студент университета.
— Вы к какому клану поэтов принадлежите? — поинтересовался кто-то.
— Я — эгофутурист! Нас немного: Константин Большаков, Пастернак, Мариенгоф и я!
Компания, судя по фамилиям, весьма «ассорти»! Вот поэта Сельдерея или Порея не хватает!
— Князь Урусов — студент Оксфорда.
Поляков, элегантнейший человек, только что приехал через Англию и Швецию из Парижа. Студент Сорбонны.
— Сам не знаю, кто я такой раньше был. Теперь отец определил меня, кажется, в Спб. университет. Я в нем ни разу не был. Я изучаю провансальскую поэзию средневековья.
— А куда мы все-таки едем? Вам кому-нибудь это известно?
— Да, кажется, в Царицын! — сказал Гиршпферд.
— В Царицын? Это что же такое?.. Город или деревня? — сказал Поляков.
— Может быть, это урочище. Кажется, есть такое русское слово? Урок, урочище?
— Что же, нас там жарить или варить будут?
— Нет! Из нас будут выпекать доблестных интеллигентных офицеров. Только и всего! Теперь производят офицеров из солдат. Такая убыль среди «настоящих» офицеров. Какова будет наша армия после победы? Армия невежд. Ну вот мы и предназначены, так сказать, восполнить пробел интеллигенции!
— Царицын — это уездный город Саратовской губернии. Я как волжанин о нем слышал, но никогда там не был! Дыра страшная… Населен главным образом черносотенцами и религиозными кликушами! Есть там женский монастырь! Словом, город средневековья. Русского невежественного средневековья.
— Очевидно, это не город Петрарки и Кола ди Риенци, — захохотал Поляков.
— Но стыдно не знать русскую действительность, черт возьми! — сказал Гиршпферд. — Отец иеромонах Илиодор и Григорий Распутин именно там-то и произросли! И вот в этот-то центр мы и направляемся, — ехидно улыбнулся Мефистофель, сотрудник «Вечерней биржевки»! — Григорий Распутин там впервые и стал изгонять бесов из утробы женщин. Говорят, очень успешно!
— Ну, а в смысле архитектуры, старины? — спросил кто-то.
— Ну, на этот счет там слабовато. Деревянные домишки в три окошка с голубыми и зелеными ставнями, и пыль, пыль, пыль! Словом, городишко не предназначен для Истории! Не для показа!
— А что, Распутин всех бесов выгнал из баб Царицына? — спросил кто-то. — Неужели на нашу долю ничего не осталось?
Все захохотали.
Да! Царицынский батальон — сливочки молодой русской интеллигенции. Кто-то из вас останется?
Поезд шел к югу!
Прошло пятьдесят лет с тех пор, как в один прекрасный солнечный день, с пробегающими по синему небу белыми облачками, я снова стал на почву Великого Города.
Июнь 1920 года.
И каждый раз, неизменно, с точностью какого-то выверенного механизма, память моя, зацепившись там, в глубинах черепной коробки, каким-то шпеньком за рубчик, выбрасывает некую картину, которую я никак не могу назвать иначе, как — видение.
Я стою где-то недалеко от памятника «Стерегущему», мой взгляд устремлен ввысь к верхушкам великолепных деревьев, которые в каком-то благовесте предстоят перед солнцем этого великолепного дня! Они осияны его синевою и голубизною!
Щебечут птицы. Воздух чист, как на морском просторе. Я стою и не могу двинуться с места от видения этого вновь обретенного города моей юности, моих мечтаний.
