Около Литейного входит молоденький офицер. По красным петлицам похоже — преображенец. Как это ни странно, он в форме мирного времени. Шинель короткая, серо-голубая. Теперь ведь все «тыловые крысы» интенданты, офицеры каких-нибудь военных архивов, все понашили себе шинели из солдатского сукна… чтобы походить на «окопников». А этот офицер-мальчик решил, презирая все, сшить себе шинель мирного времени. Она такая новенькая, что чувствуется, что только что от портного…
Папаха серебряного каракуля, красивого крупного завитка. Уши не закрывает, чуть-чуть касается верха правого уха! Левое — открыто всем вьюгам, всем ветрам! Изредка белая перчатка касается несчастного левого уха!
Темляк высовывается из кармана на ремешке серебряном, а не красном… В боях еще не был, а то не вернулся бы домой без «Аннушки», без «клюквы». Стыдно!
Глаза глядят куда-то в пустоту… никого не видят. Они видят что-то свое, счастливое, и опьяняющее… Может быть, только сейчас ему сказал женский голос: «Да!.. И навсегда! Даже, если вернешься калекой!» Может быть, это сказала «Евгения»…
Как не быть взгляду счастливым и не видеть, ну, хотя бы меня, который сидит напротив. Он даже не замечает моего глазастого кашне, а оно ведь совсем не по стандарту, не как у всех! Мог бы заметить! Я для него «шпак». Обидно, черт возьми, вроде как я не «настоящий человек». У меня начинает шевелиться что-то недоброжелательное…
Что-то уж очень нежное, холеное личико, молочно-розовое, эдакое телячье… Усики тоже… Это усы еще в будущем.
Преображенцам все-таки не полагается в трамвае разъезжать, это, так сказать, нарушение «стиля». Он, вероятно, думает, что ни на кого из «своих» гвардейцев не наткнется!
Однако до чего же все-таки счастливое, наполненное внутренней радостью лицо.
Что-то толстовское… из «Войны и мира», несмотря на «телячесть».
Добужинский мне рассказывал, много позже:
— Как-то графиня Шереметева, у которой я часто бывал в ее салоне, близ Аничкова моста, сказала мне: «Мстислав Валерианович! Вы знаете, я никогда не ездила в трамвае. Давайте вместе проедемся, это будет так забавно! Ну, хотя бы до Николаевского вокзала!..» Я опешил. «Как, графиня, вы, очевидно, не представляете себе… что вы затеяли! Вагоны набиты битком… Площадки полны раненых, их возят бесплатно! Иногда они просто катаются, смотрят „Питер“!.. Это безумие, графиня!» Я, конечно, удержался от фразы: вам намнут бока и бедра! Я просто замялся… как и подобает светскому поклоннику!
Потом, потом это он мне рассказал на станции «Дно».
Читатель, не ищите в словаре Брокгауза это слово «Дно». А это «Дно» преображенца очень и очень коснется!
Вот в такой Заполярии, — морозном трамвае, обезумевшем, быть может, во втором часу ночи и мог бы везти Добужинский поклонницу своего изящного таланта. Но в истории России это был бы первый случай!
Да, преображенцу, гвардии поручику, — хотя вы еще только подпоручик, но так принято говорить в гвардии, — полагалось бы нанять извозчика, а не платить «пятак» в трамвае, давая деньги сверхзамерзшему несчастному кондуктору.
Может быть, он не нашел извозчика. А там, на углу Владимирской у ресторана «Палкина» стоят лихачи «с елекстрическими фонариками на оглобельках», — их, вероятно, уже заранее «закупили»!
Хор Шишкина! Там всегда весело! Первейшая кухня! Подача блюд такая, что потом будут мемуаристы-Гомеры «воспевать» её! Но бутылочек уже нет! Со дня объявления войны спиртного не подают! Правда, подают «квасок» за бешеные деньги… И только тому, в ком уверены, и «постоянным клиентам»!
«Квасок» в хрустальных графинчиках! Но ведь в самом торжестве пирования имеется элемент любования и скульптурой, и графикой! Бутылка должна иметь «свою» неповторимую форму и цвет стекла должен быть индивидуальным. Этикетка должна быть выполнена величайшим художником. Тут чувствуешь и нацию и эпоху!
Кентавр на этикетке коньяка Наполеон, — можно сказать, художник Давид вспоминается или Анатоль Франс: Эварист, «Боги жаждут»! Я уже не говорю о цвете вина…
А «квасок», нет, это уж что-то «кое-как», некий ущерб, а не настоящая жизнь! Страстный поцелуй в подъезде чужого дома, с оглядкой, не идет ли кто!
«Когда же придет настоящий день» — очерк Добролюбова! Это мне отец рекомендовал прочесть, но я притворялся, что читаю… Под Добролюбовым у меня лежала «Баскервильская собака»!
Да, «лихача» на углу Владимирского и Невского вам, гвардии поручик Николай Ростов, нанять не удалось! «Один, трезвый, без дамы… Расчета нет! Занят!..» И все тут. Да и не повезет он неизвестно куда… Дорожка выверена. От Аничкова моста по Фонтанке, потом вдоль Лебяжьей канавки, Троицкий мост и Каменоостровский до Новой деревни, «в номерочек», где: «И рука подлеца нажимала эту грязную кнопку звонка».
Частенько туда направлялся неземной и серафический Александр Александрович, именно по этому маршруту! Именно, чтобы нажать эту кнопку!
Но вот гвардии поручик, в шинели, сшитой две недели тому назад, довоенной шинели, — выходит на середине Конногвардейского бульвара.
Лети, лети, одуванчик, гонимый ветром истории!
