Щеки ее холодноваты, к вискам немного теплее. Ее уши… и волосы на языке и губах! Потом мы спускались к воде… Розовые, оранжевые, красные волны-змейки… бегут все куда-то!
«Какая ты сильная, Клава!» Потом вернулись в мастерскую.
Я жил в комнатке Бориса Попова. Он уехал на юг! Мы были так голодны, съели все до крошки. Все, что было! Да и было-то немного. Сыроватая французская булка… сыр! Хлеб стали выпекать прескверно! Сейчас бы ветчины… розовой! Ветчины не было, но была женщина! Женщина — Жизнь!
Солнце слепило, но хотелось спать. Солнце делало сон беспокойным. Оно врывалось в каждую щелку и как-то жгло. Я лежал с краю и дышал воздухом ее волос! Ей было девятнадцать! Мне перед самой зимой стукнет двадцать три!
Но надо дожить еще до этих двадцати трех! Все сулило гибель. Как здорово у меня шло в новых моих холстах! Цвет, о котором не мечтали даже все наши прославленные премьеры… Жалкие ездоки! Локальный цвет с коричнево-бурыми тенями! Как хорошо, что я не слишком долго сидел и киснул в Академии!
Яковлев привез с Майорки вещи… искусственные и почти «рукодельные»! Скрипач, теннисист! Слишком ясный рецепт, и все кинулись его повторять: эти белые брюки с разглаженными складками, эти разлинованные паркеты…
Как здорово все выходит по рецептам, Николай Эрнестович! Вы тоже… в белых брюках… И с лицом цвета тусклой глины! Браво! Браво! Новые пути для всех «отстающих»!
Девочки с промокашками в тетрадках, на которых наклеены голубки и розы! Подлизываются к учителям! Подождите! Подождите! Настоящие розочки будут еще впереди!.. Упоение всех «эстетов» — экслибрисами!..
Какой неприятный скрежещущий сон… «Пляска смерти» Гольбейна, «Меланхолия» Дюрера наступают на меня… И вдруг обрыв… И что-то недостойное этой Великой Меланхолии и что-то щекочущее… приятный зуд… И сотни тысяч каких-то честолюбцев… мелких ничтожеств… «Отгравируйте мою фамилию! Мою фамилию — Кундяшкин! Тиздышкин… Нездяшкин»… Дз… Дз… Дз! Экс-Либрис… Либрис… Брысь! Бух! Бух — бухает сапог! Экс-Либрис Поздяшкина! Здяшкина — зд, зд! Зудит… Звякает и дребезжит Поздяшкин…
— Вставай! — говорит Клава. — К тебе звонит кто-то!!
Этот дребезжащий звук был просто звонок у входной двери в мастерскую. Я накинул на себя забытый халат нашей художницы… Ну, словом, она была много ниже меня ростом, обладала для скромной девушки, дочки генерала, несколько более пышным бюстом, чем следовало бы иметь, по представлениям Гоголя, генеральским и губернаторским дочкам.
Вид мой представлял некую злую карикатуру во вкусе Калло! Панталоне или Скарамуша!
— Кто там?
— Полиция!
Я открыл дверь. Вошел не какой-нибудь полицейский, а сам околоточный надзиратель с серебряными узкими погонами и усами моржа!
Все как полагается по штату!
— Очень хорошо, что застал вас! Хотя сейчас только половина седьмого, но некоторые, вы знаете, с четырех часов утра уже разгуливают по живописным окрестностям Петрограда!
Он ласково, доверительно посмотрел на меня, почти по-родственному! Или с чувством рыболова, поймавшего добротную рыбу!
— Извольте расписаться в получении повесточки из призывного участка!
На мой костюм — пустоты для бюста и тонкие ноги героя гравюр Калло — он не обратил никакого внимания.
— К 12 часикам. Фонтанка, 128. Там этот дом всякий знает. Извольте явиться с паспортом и студенческим билетом! Поздравляю, так сказать, со вступлением на доблестный путь служения Царю и Отечеству!.. Честь имею кланяться! — Я молчал…
Я прошел эти гигантские ворота, вступил на знаменитый огромный двор, куда загоняют парней саженного роста со всех закоулков великих просторов матушки Руси!
Здесь их рассматривал специалист, дядя императора! Великий спец по людскому составу и сортировал по гвардейским полкам!
«Преображенец!.. Семеновед!.. Конногвардеец!.. Гвардейский экипаж!»
Сильные руки фельдфебелей и вахмистров поворачивали парня и на спине у него, на пиджачишке или на зипунишке, появлялись гигантские буквы, начерченные мелом: П… С… К… Г. Э.
Но мне все это не грозило. Я проходил по особому «студенческому» призыву. Нужно было раздеться догола. Я предстал перед тремя персонажами, облаченными в военную форму.
Ну, внешность их не обращала на себя моего внимания, чины я разбирал слабо. Но помню, что все они представлялись мне какими-то ничтожествами… В очках, в пенсне, с бородой у одного и жалкими унылыми усами у другого. Лысоватые, померкшие и потухшие, несмотря на сверкающие пуговицы и погоны! Словом, чеховские типы!
Все они вдруг вперлись в одну точку моего тела, так сказать, в центральную точку, что было мне весьма неприятно.
— Половыми болезнями не хворали?
— Нет, не хворал!
— На что жалуетесь?
Я идиотски решил сказать, что «по утрам голова болит». Понимаю, что сказал глупо, но сказал.
— Это что же, после перепоя, что ли?
— Вы, кажется, ночью время не теряли! — ехидно и зло сказал лысый человек с поникшими усами и потухшим взглядом.
— Да! Я гулял долго по набережным! Белая ночь!
Они презрительно хихикнули…
— Измерить грудь и рост! — обратились они к какому-то унтеру медицинской службы. И раздалось короткое: «Годен! Следующий!»
