Однако Шишков не был таким «добрым молодцем», каким мы видим Антошу Чехонте на фотографиях первых томов собрания сочинений. «Душка-студент», обмечтанный московскими девушками с плачевной биографией!
Слой-то слоем, а как-то сразу и чувствовалось… Нет, «Ариадны» не напишет… «Записки неизвестного» — тоже… Ну, и пьесок в его портфеле — эдаких «Сестер» — не будет… Но писатель, что и говорить, русский, классический.
Однако его искусство — «без риска». Именно такое и будет нужно — потом… Немного погодя.
Вы меня простите… современный читатель! Виноват… Виноват… «Извиняюсь»!..
Не всегда же писатель всё для читателя, иногда хочется и свои впечатления записать, а не ваши!
Пришел Замятин Евгений Иванович. Тоже «русак», но «отточенный», доведенный до некоторой предельной чеканки! Однако как-то на писателя, I’homme de lettre — не смахивает.
Но это уже просто дикая мысль… Писатели же не вербуются по внешности… Курносый, саженный новобранец, — так иди хочешь не хочешь в гвардию. Павловский полк. Смотри из окошек на Марсово поле. Нет… не вербуются, а все-таки разрешите — я буду записывать впечатления даже дурацкие.
Блондин. Крепко сбитый, гладко выбритый. Взгляд внимательный, четкий, зрачок в светлых глазах. Руки цепкие, ловкие и хваткие, на фалангах жестких пальцев — рыжеватые волоски!
Математик! Инженер! Да не какой-нибудь, а корабел… По всей четкости своего существа сродни с щелком логарифмической линейки, арифмометра.
Помню его книгу «Уездное», с розовой сиреной на обложке… Д. Митрохин… Она долго украшала витрины книжных магазинов. Читать не пришлось… я тогда был в запале живописи. За всем не угонишься.
До чего же Замятин не похож всем своим дифференциальным и интегральным видом на развесистое, расстегнутое, запущенное — «Уездное»!
Потом уже узнал: любит живопись, интересуется новинками этого искусства. Восхищен, упоен, заполонен без остатка Борисом Григорьевым!
Ни Веласкесы, ни Веронезы, ни Вуверманы… Вермеры… Да, конечно… О Бенуа, Сомове, Серебряковой с улыбочкой… Прошлое искусство… Давно ушедшие сладости… Петров-Водкин?.. Ну, как уж… совсем без эротики… без «сливок», — сухие опилки, а не еда!
А Борис Григорьев — вся современность! Сегодняшний день! Татлин… Малевич… Ну, это уж для «темных людей». Просвещенный человек на лицезрение «этого» — и время тратить не будет!..
А вот «Рассея» — это да! Новое слово в искусстве!
Как такому «однолюбу» показывать свои вещи?!.. С такими «влюбленными» живопись погибнуть может.
Эх! Не везет в России с писателями!
И полная противоположность ему другая «рыцарская фигура»! Юрий Верховский! Типичный интеллигент московской выпечки!.. Московские дрожжи!.. Г олова Зевса, с русской хитринкой! Настоящий Зевс-то простоват очень! Длинные, пышные волосы, ниспадавшие на воротник. Великолепная борода без излишней парикмахерской редакции!
Такие бороды и у крестьян имеются. «Крестные ходы» без них не обходятся.
А вместе с тем… утонченность, некая барственная «тургеневатость». На высотах всех интеллектуальных нагорий.
Как это его не писал Репин?.. Модель для него, не для Сомова и для Григорьева.
Не идут как-то ему взвизги эпохи между двух революций! Ни лиловые туманы, ни сине-зеленые с пеплом врубелевские мерцания, ни бордово-кофейные ковры с зелено-оранжевой рябью, как в квартире Тителева у Андрея Белого.
Приехал к нам на машине времени из более тихих, уютных и неторопливых времен.
Вот и все собравшиеся в этот первый вечер моего знакомства.
Скоро все сели за стол, и Серафима Павловна стала угощать нас чаем.
Я уже не помню, был ли за столом самовар с чайником, накрытым петухом, — как тогда полагалось, — какой-нибудь невиданной красоты и оригинальности, или был один большой чайник? Память моя эту деталь не сохранила. Выдумывать ничего не хочу!
Эти годы, можно сказать, были рубежом в смысле ритуала, почти двухсотлетнего, «чаепития». Самовар стал тихо, но верно заменяться простым, некрасивым металлическим сосудом, вскипавшим на примусе или керосинке; ядовитый, сволочной газ их пропитывал вскипающую воду и, конечно, вся поэзия, вся «классика» этой особенной детали русской жизни исчезала. Достать уголь, березовый уголь, правильно сожженный, было, конечно, уже невозможно.
Однако сам «сосуд» с носом гостям в те времена не выносился. Стеснялись! Кипящая вода переливалась иногда в настоящий самовар, а иногда в какой-нибудь кувшин с розами завода Вьё-Сакс, Вьё-Гарднер или Вьё-Попов…
Но всё это было уже — не то!.. Пар не валил из дырочек наверху, самовар не шумел, и не было угольных огоньков, видных через дырки внизу.
Словом, эпоха некоего водораздела в быте материальном сказывалась.
Памятуя старые традиции или просто желая чем-то попотчевать гостей, хозяйки испекали некие коржики: тестяные завитушки, кренделечки или восьмерки, потерявшие, конечно, свою математическую форму. Россия есть Россия! Сверху, не без скрипа сердечного, посыпались они кристалликами сахарного песка, который уже за пиджак, наволочку или простыню у крестьян не выменяешь!
