— Ветер с того света… достигнутый какими-то черточками, нажимами пера, — мечтательно сказала Ахматова. — Вы должны быть счастливы, Михаил Алексеевич!.. Ах, если бы и для меня… когда-нибудь… кто-нибудь… Не думайте, что в моей поэзии так всё конкретно… А вдруг да и у меня в стихах раздадутся «шаги командора»! Но бросим эту тему… Что вы пишете в прозе?
— О! Это трудно объяснить… У меня перекрещиваются эпохи самым фантастическим образом… Однако стержнем, пронизывающим и скрепляющим все главы и эти прыжки из одной эпохи в другую, — это человеческая душа. Ведь в Риме эпохи Нерона и среди купцов Нижнего Новгорода, богатеющих на ярмарке в эпоху Александра III, могут существовать лица с одинаковыми душами, с одинаковыми поступками, продиктованными чем-то внутренним…
— Ах, как это интересно!.. Ну, а стихи? Стихи?
— Анна Андреевна, я не люблю читать в такую хорошую погоду. Как свет льется через липы к вам в комнату! Право, не стоит… Вот вы нам что-либо прочтите…
— О! Я тоже не люблю читать стихи в хорошую погоду!
Она засмеялась немного беззвучным смехом! Голос ее шел как-то из самого нутра! Точно из-за какой-то приглушающей завесы. Задушевный голос!
«Задушевное слово» — детский журнал эпохи моего детства. Не яркий голос, но запоминающийся навсегда. Та, на портрете, вероятно, говорит колким и резким голосом со свистящими нотками.
— Как идет дело с вашим романом об американской миллионерше? — обратилась Анна Андреевна к Юркуну.
Юрочка каким-то мечтательным голосом в растяжку стал объяснять, что «роман идет»…
— Все мои герои видят сны, очень реальные… И будущему моему читателю, возможно, трудно будет разобраться, где явь, где сон… Но я не хочу всё делать ясным, нарочно вырабатываю стиль как бы с тусклым освещением. Ну, если хотите, подальше от Куприна и Иеронима Ясинского. Это уж реалисты такие, что потом пахнет.
— Но, Юрочка, вы увлеклись немного! Анна Андреевна — дама! — сказал Кузмин.
Юрочка сделал жест некоторого извинения, подсел на кресле и продолжал:
— Мое последнее увлечение — это художник Сёра. Его фигуры реальны, и в то же время это видение сна! Его «Воскресная прогулка на острове Гранд-Жат»! Та дама, которая ведет обезьянку, ее можно увидеть во сне! А цирк! Что-то новое в самом прикосновении к материалу искусства. Ах, если бы удалось в слове, в стиле прозы что-то похожее на живопись Сёра! Не все же сверяются с действительностью. Правда, тут легко можно упасть в «неискусство».
— Вы нам прочтете что-нибудь?
Юрочка уже полез в свой боковой карман пиджака, сильно оттопыренный от объемной рукописи, но Михаил Алексеевич внезапно встрепенулся:
— Юрочка, но последнюю главу вы еще хотели доработать… Нельзя читать невыверенные вещи.
— Да, правда, — несколько вяло и полусонным голосом «ревенанта» сказал Юркун.
Этот потусторонний голос был свойствен Юрочке, когда он говорил о своем искусстве и своих планах.
Однако когда он говорил об искусстве других, то звук его голоса был очень ясен и звонок.
Хороший теплый августовский вечер сорвал литературное чтение!
— Ольга Афанасьевна скоро вернется?
— Да, к концу августа или к началу сентября. Хочет посмотреть на золотую осень на своей родине!
Тени сгущались. Мы разошлись.
Потом, уже позднее, я познакомился с блестящей женщиной, Ольгой Афанасьевной Глебовой-Судейкиной, которая жила вместе с Анной Андреевной в описанном доме.
Тут я и нарисовал тот акварельный портрет Ольги Афанасьевны, который уже много позднее захотела иметь Анна Андреевна.
Я любовался и этим «русалочным» выраженьем глаз и этими волосами бледного золота или цвета «Цинандали».
Так я тогда их назвал. Мои друзья считали это метким. Позднее Ахматова скажет:
Конечно, это «ниоткуда» имеет какой-то другой смысл, чем географическо-пространственный. Анна Андреевна знала, что Ольга Афанасьевна в Россию не пришла, а выросла на ее земле и происходит от древних обитателей «Господина Великого Новгорода».
Эта волшебная красавица с ее обличьем и с ее «талантами» не имела ни одной «чужой капли» крови.
Но и «чудо» всегда, всегда приходит «откуда-то»! Иначе это не чудо!
«Серая госпожа», так я назвал «Историю», не отбросит ее в канаву. Теперь ею заинтересовалась западная мысль. И в Сорбонне написана о ней диссертация прирожденной француженкой.
Я часто сидел с ними двумя. Свет лампы не слишком бил в глаза. За окном липы в снегу. Я делал акварельные наброски. Один из них сохранился и попал в Пушкинский Дом… в папку… на полку.
Увы, эту акварель никто не видит. Француженок из Сорбонны нет!
Молчаливые вечера зимы 1921–1923 годов! Рядом с Невским тишина, как в Михайловском ночью.
В семидесятых годах женщина иной эпохи, иного строя души, иного образования скажет обо мне: «счастливый человек» и я удивлюсь этому названию! (Рецензия на мою книгу: «Вчера, позавчера» — «Мемуары счастливого человека».)
