Ведь ее вкус так был испорчен разными «модернами» и даже хуже: «антиантичностью». «Вы не догадывались, Анна Андреевна, что на русские деньги это — антипушкинство!»
И сразу: «Я не люблю этот свой портрет, сделанный Альтманом!»
Я был удивлен этой ее фразой! Как?! Ведь «все же так в него поверили» (разумеется, не я), что увидели поэтессу «через этот портрет».
Искусство не очень высокое изнасиловало жизнь, душу!..
Как жаль, что я не сделал тогда «допроса» на эту тему. Теперь любопытно было бы! Но я ведь тогда не знал, что судьба предназначит мне несколько шаткую роль мемуариста. Я им стал уже через два года.
— Раньше я поддалась общему настроению, но теперь я увидала в нем «нечто», что толкнуло меня на «нелюбовь» к нему!..
Больше она ничего не сказала! Она боялась, что я подчеркну ее старость. Женщина есть женщина!.. Но я был джентльменом и не бил лежачего!
Римлянка и даже королева чувствовалась больше, чем раньше, но «это» в чем-то внутреннем… В величавой гордости от пережитого прошлого!
В Париже, когда ее встретили бывшие друзья по Петербургу-Петрограду, всем пришло в голову: «Королева!»
Мы познакомились. На нее не произвел никакого «недоуменного» впечатления мой приход. Очевидно, некоторая «светскость», некоторая «петербуржскость», которые сидели в ней, были прослоены богемностью «бродячей собаки»!
Мы сели за стол красного дерева 20—30-х годов, конечно, не XX века! Диван того же стиля. Стол, диван и кресло стояли в уголку сразу налево от двери и этим давался простор и воздух комнате. Над диваном висело довольно большое полотно Судейкина (оно воспроизводилось в «Аполлоне») — «Прогулка на мельницу».
Особая, несколько жеманная живопись с «сюсюком», с подражанием вышивкам бисером… С рыхлыми кукольными фигурками провинциальных фарфоровых заводов, на которые возникла мода в эпоху между двух революций!
Я не могу назвать эту живопись отзвуком искусства XVIII века. Куда уж там! Фигурки Сакса и Севра сделаны отменными артистами с изумительным чувством формы!
А живопись Ватто, Фрагонара, Грёза и Шардена, — о ней и говорить неуместно, смотря на Судейкина!
Это было специальное петербургское эстетное искусство. Им умилялись, им восхищались, оно пришлось кстати людям, не изощренным в искусстве. Не изощренным в искусстве живописи, но изощренным в усладах жизни! В таком искусстве всё «хорошо». Мода-властительница прощает все недостатки, все неловкости, все неумелости и все глупости!
Искусство, продиктованное модой, — счастливое искусство!
«Знатоки» заражают друзей и знакомых своим восхищением, как гриппом.
Однако уже в двадцатом году всё, что выглядело раньше «изумительным», для человека, над которым разразились все «грозы и бури» нового дня человечества, — вся эта сладкая труха оказалась никчемной стряпней!
Но я сидел в обществе людей, мимо которых не летели пули и не бегали около лица, накрытого шинелью, земляные крысы! «Питерцы» пребывали все еще в какой-то бонбоньерке!
Я был человеком из другого мира! Потом всё это сгладилось. Некие дальнейшие дуновения эпохи всё выравняли в нас.
Но в двадцатом году, в августе, человек в пиджаке с галстуком бабочкой и человек в гимнастерке защитного цвета сильно отличались друг от друга не только костюмами.
Время не останавливалось… Шло дальше.
Уже в зиму 1920–1921 года и Кузмин и Ахматова написали стихи, далекие от сладостей Судейкина и Сомова. Появились другие ритмы, тяжелые и грозные.
Мы сидели за столом, выпили по чашечке чая. Чайник согревался под петухом, сделанным изящнейшей рукой чудесницы Ольги Афанасьевны Глебовой-Судейкиной.
Чем угощала нас Анна Андреевна? Не помню!
Вероятно, как и все дамы тогда, угощала самодельными коржиками из «тайно доставаемой» муки. Ну, конечно, они не были обсыпаны «толченой печенью Черного Ворона», как у Ремизова.
Анна Андреевна до этой виртуозности не доходила.
— Вы что-нибудь писали за последнее время, Михаил Алексеевич? — спросила хозяйка.
— Да кое-что… Стихов мало, больше пишу прозу!
— Прелестные рисунки для Калиостро сделал Добужинский!.. Такая изящная книжка…
— Да! Очень хорошо… Чуть-чуть суховато… Мало воздуха, влажности, я так чувствую свой стиль и своих героев… Мне нужно было привыкнуть к их несколько лощеному изяществу. Может быть, нет пряности, «ядрености» русского XVIII века.
— Я говорю о русских сценах… Потемкин… Васька Желугин… Это о персонажах… Но что касается виньеток с масонскими символами… То я не знаю в этой области ничего более острого в смысле выдумки, неожиданной фантазии, изощренной комбинации линий, пятен! Диковинные мотивы, равные блестящим находкам в музыке великих композиторов «добетховенского» периода! Точно ветер «с того света» колышет пламя свечей, врывается оттуда, — и делается страшно! Это какой-то звездный час нашей графики!
— А какой интеллектуализм! Очень жаль будет, если он исчезнет из русской графики. И останется одно «рукомесло», — сказал Юркун.
