Прежде чем пойти дальше, он почувствовал искушение разбить зеркало и прихватить осколок с собой, но величие гардероба остановило его. Подумал он и о том, что когда-нибудь за мебелью обязательно вернутся хозяева. Хокан бросил взгляд на прощание и ушел.
С каждым днем продвижения на север трава становилась все обильней, а земля наконец пожелтела. Вода попадалась чаще, но пил он по-прежнему с почтением. Мушки и москиты гнали его с ослом вперед — они так лютовали вне защиты дымящего костра, что однажды осел сорвался с места вскачь через равнины. Впрочем, деревья и густые кусты скудели, и скоро у Хокана кончилось топливо. Теперь он перешел на сушеное мясо и сырые грибы. Псы, грызуны и птицы стали привычным зрелищем в этом травяном просторе, тягавшимся с самим небом, и Хокан ощутил радость оттого, что снова был живым среди живых.
Спустя пару дней, когда пустыня уступила прерии, Хокан наткнулся на кресло-качалку, скрипевшую посреди глуши под рукою ветра. Долгое время, приближаясь, он не мог понять смысл кресла, словно это не предмет, а слово на странице, сложенное из тех символов, что навсегда останутся для него шифром. Хокан не сводил с него глаз. Что значит кресло? Он подошел и коснулся его. Сел. Обширные равнины отступили. Он почувствовал себя вне своей стихии, и в этом сквозило что-то волнующее и комичное. Но в то же время почувствовал он себя как никогда одиноким — меньше, хрупче.
Хокан не вел счет времени, но верил, что, согласно указаниям Лоримера, уже скоро выйдет на дорогу. И в самом деле, через три-четыре дня после встречи с креслом-качалкой Хокан наконец наткнулся на тропинку. Он ничего не мог понять. Если поселенческие обозы — целые странствующие города, то эта колея словно знала только пеших путешественников и была глубиной всего в ладонь. Ее никак не могли протоптать волы и фургоны, и все же из-за своей прямоты она могла быть только искусственной. Он шел по ней несколько миль на север, как вдруг впервые увидел за кустами на небольшом пригорке бизонов. Они шли один за другим по тропинке, гуськом, медленно и очень целеустремленно. Степь позади этой величественной процессии, сколько видел глаз, темнела от бизонов, что паслись или барахтались в мутных водоемах. Хокану показалось, будто эти звери неумело слеплены из двух разных туш. Круп и задние ноги явно принадлежали лошадям — стройные и поджарые, — но вот от последнего ребра начиналось преображение и, словно природа передумала на полпути, животное колоссально, чудовищно раздувалось, становилось вдруг мощнее и выше. Хребет поднимался круто и обрывисто, удерживая голову столь массивную (может ли вмещаться мозг или хотя бы мягкая ткань в этом твердом, непрошибаемом, как наковальня, валуне из кости, с виду непроницаемом даже для звука?), что, в сравнении с маленьким задом, ее как будто прифантазировали на этой туше. Под парой острых рогов по бокам черепа пробурилась пара черных глаз. Если хоть какое-то животное из виденных Хоканом в Америке и напоминало завиральные выдумки его брата, то это бизон.
Он продолжил путь. Со временем стали чаще встречаться черепа бизонов, некоторые — выбеленные стихиями и чешуйчатые от лишайника. Хокан решил, что этих бестий изводят на охоте первопроходцы, а разбросанные предметы, найденные в следующие дни, — сундук с фарфором, остов кровати, прялка, буфеты, несколько чугунных плит, большой ковер, что он раскатал на траве, — вроде бы подтверждали близость тропы. Иной раз шел дождь — и всегда казался чудом.
Однажды вечером, после очередного короткого ливня, Хокан услышал церковную музыку. Ее нес ветер, обрывками и лохмотьями, словно рваный флаг. Но, хоть текстура и привкус действительно наводили на мысли о церковной музыке, Хокан еще никогда не слышал ничего подобного — печального и непостижимого.
