Последний большой ливень затянулся на несколько дней. Косой дождь без передышки хлестал их по лицам, морщил ладони и ноги. Одежда стала холодной и тяжелой. Не в силах разжечь костры, не могли они готовить и бизонье мясо, служившее их главным пропитанием. Глубокая грязь; липкая грязь; скользкая грязь. Тропа превратилась в непроходимую трясину, и за ревущей бурей без конца слышалось, как копыта и башмаки с хлюпаньем вырываются из глины, словно кровососные банки. Хотя покорные мощные животные — почерневшие и похудевшие от дождя — не сбавляли шаг, продвигались они не быстрей улитки.
Тропа больше не могла впитывать воду и разлилась мелким ручьем. Животные и фургоны намертво вязли в заболоченной колее. Подчас телеги тонули по самые оси. И каждый день, а то и по много раз на дню мужчины по колено в грязи разгружали фургоны, чтобы вытянуть их из слякоти, загрузить обратно, подхлестнуть волов и продолжать путь в надежде, что не придется увязнуть через несколько шагов и повторить все вновь. Холодным утром, когда проливной дождь ненадолго сменился снежной крупой, фургон перед Джарвисом угодил в особенно глубокую яму. Мужчины (среди них и Хокан с Джарвисом) молча помогли облегчить поклажу, подняли колеса с земли и толкали фургон, а кто-то подложил под одно колесо доску. Скользящие копыта, вопли, хлещущие кнуты. Как всегда, под ногами мешались дети, старались помочь, пыхтели с важным видом на каждом толчке. После нескольких попыток фургон наконец стронулся и, вздрогнув, покатился. От неожиданности Хокан и несколько мужчин завалились ничком в грязь. Все радостно воскликнули. Поднявшись, он увидел сквозь жижу и воду в глазах маленькую ручку и потянулся, чтобы помочь мальчику подняться. Легкость руки ужаснула. Тревожные крики поднялись одновременно с пониманием того, что произошло. В нескольких шагах поодаль неподвижно лежало тело мальчишки, чью руку держал Хокан.
Беспамятного ребенка унесли в фургон, а Хокан бросился за своими медицинскими инструментами. Только рядом с ослом он осознал, что прихватил руку с собой. Он помчался назад и, вернув отцу конечность его сына, попытался залезть в фургон.
— Уходи, — сказал мужчина. — Нам тут ни к чему сторожевой пес мистера Пикетта.
— Я могу помочь, — ответил Хокан.
Мужчина задернул брезент у него перед носом.
— Я могу помочь, — повторил он.
Нет ответа. Вокруг стали собираться зеваки. Хокан отдернул клапан и наткнулся на отчаянный и разъяренный взгляд отца. По фургону в бестолковом исступлении металась девушка — слишком молодая, чтобы приходиться мальчику матерью.
— Я могу помочь.
Хокан раскрыл свой жестяной ящик и показал инструменты. В грязной неразберихе они поблескивали, обещая чистоту и порядок. Даже Хокану они мнились талисманами из будущего. Отец впустил его.
— Огонь, — сказал Хокан, накладывая шину на остаток руки мальчика. — Живо!
— Что? Дождь. Как?
— Огонь, живо! Здесь. Огонь. Кипяток.
Решительность и точность, с которыми Хокан обрабатывал увечье, должно быть, произвели на мужчину впечатление, потому что он не усомнился в странном приказе, а тут же бросился его выполнять. Он расколотил кувалдой стул для дойки и ящик, побросал щепки в большой котел. Древесина отсырела. В поисках растопки, руками он неистово шарил по карманам, а глазами — по фургону. Все слишком большое или мокрое. Хокан вскинул тревожный взгляд, оторвавшись на миг от мальчика. Мужчина, запыхавшись, переворачивал фургон, пока вдруг не замер в озарении. Он достал шкатулку из шкатулки. Девушка вскрикнула и зажала рот обеими руками. Из внутренней шкатулки он извлек сверток, где в тепле и сухости хранилась семейная Библия. Отец без колебаний вырвал несколько таких тонких страниц, что они затрещали в руках еще до того, как вспыхнуть. Бумага горела с призрачно-синим сиянием под щепками в котле, и скоро древесина занялась.
— Кипятите дождевую воду. Немного, — сказал Хокан.
Мужчина принес одно из ведер, висящих позади фургона, влил воды на два-три пальца в котелок поменьше и поставил его на решетку, прежде уложенную поверх котла с костром. Скоро вода закипела, и Хокан погрузил в нее инструменты, тихо напевая про себя.
— Спирт? — наконец попросил он, не отрываясь от кипящей воды.
Мужчина уставился на него.
— Спирт, — повторил Хокан, подняв глаза и изобразив, как отпивает из воображаемого стакана.
Мужчина достал из корзины бутылку, и Хокан растер ладони прозрачной жидкостью: она крепко пахла почти полностью спиртом, за исключением слабой примеси воска и плесени. Отец с дочерью наблюдали с лицами, перекошенными потрясением от случившегося и недоумением от приказов и действий Хокана. Тот достал из кипящей воды инструменты, дал им остыть и приступил к делу.
