Во время охоты на жуков Хокана ужалила змея. Хотя ужалила она в правую пятку, отдалось это сперва слева сверху в десне. Он подскочил — и ему повезло приземлиться на змею второй ногой, прижать ее к земле и зарубить. Он слышал, что поверх укуса нужно вырезать крест и промыть яд из раны, что и сделал. Вернувшись в лагерь, он освежевал змею, думая, что она немало приукрасит шубу. Из мяса сварил рагу. После ужина он попытался встать и увидел, что нога посинела и распухла. Он похолодел. Подволакивая онемевшую ногу, он накормил костер и прилег рядом. Змеиное мясо, похоже, не пошло ему на пользу. Желудок казался центром спирали, и вокруг него вращалось все тело. Он вызвал рвоту, и после нескольких попыток опустошил желудок. Это не помогло, и теперь от усилий его покрыла испарина, хотя в то же время ему было холодно как никогда. Разум знобило, но в короткий период затишья между волнами дрожи Хокан понял, что змеиное мясо тут ни при чем. Перетягивать ногу над раной уже было поздно. Оставалось только ждать и надеяться, что яд не смертельный. Смотреть на костер. Стараться выискивать в пламени дружелюбные лица. Вздрогнув, он осознал, что забыл дышать. Хватая ртом воздух, свернулся калачиком и пытался сосредоточиться на огне. Но тело не дышало. Наполнить легкие удавалось лишь колоссальным напряжением воли. Легкие стали чем-то неподвижным, чужим — внешними устройствами, мехами, на которые приходилось навалиться. Он боялся, что умрет, если не сделает следующий вдох. Костров стало два, за ними равнодушно паслись два осла и два коня. Язык, зловонный и иссушенный, тщетно заталкивал слюну в осыпающееся горло. Его била мелкая дрожь, но он через силу пополз к озерцу. Берег был всего в паре шагов, но путь казался дольше, чем все путешествие через Америку. Он думал (если ту темную рябь по разуму можно назвать мыслями), что скоро яд вопьется в сердце и убьет его, либо он замерзнет насмерть, либо он потеряет сознание и утонет на мели озерца, либо его сожрут дикие звери. Заберет тьма над головой. Он всегда ощущал страх слухом — стоило тому пустить корни, как Хокан глох от шума крови и воздуха в теле. Но теперь ужас впервые завис в немой бездне. Между каждым мигом, каждым натужным вдохом Хокан с трудом чувствовал собственное сердцебиение. Время от времени он слышал, как его животные хрустят травой, как их зубы звучат, будто галька в воде. И было в этом тихом ужасе что-то почти умиротворяющее. Затем — внезапный хлебок воздуха, и он вцеплялся в пук травы, подтягивался и снова лежал бездыханный. Немногие остатки сознания целиком отдались дыханию и панике; и все же он узнал одно: он боится смерти.
Солнце, прожигая шею, разбудило его из кошмара об обезглавливании. Был полдень. Он так и не добрался до воды. Нога выглядела не так страшно, дышалось как обычно. Он напился и оглядел лагерь. Месяцами он влачил ползучее существование в кустах, надеясь, что, оставаясь здесь и ничего не решая, вернется по неподвижной тропе к покою неживого состояния. И все же когда ему преподнесли дар смерти, он оттолкнул его всеми своими отравленными мышцами. Оставаться в таком жалком состоянии после этой мысли было уже невозможно.
Когда закончилось лето, он пустился на восток.
Осень перешла в зиму. Хокан продвигался медленно, пользуясь последними умеренными днями, чтобы собраться с духом перед неизбежной встречей с путниками и поселенцами. Он порадовался, что ко времени, когда показались первые признаки цивилизации, из-за холода пришлось надеть шубу. В ней он чувствовал себя уверенней. С каждым его движением лев, будто сказочное существо, сливался с лисицей, зайцем или сусликом. Вокруг шеи и по груди бежала серебристая полоска змеи.
На горизонте всплыли и погрузились обратно коровы.
Так он впервые увидел скот на равнинах вдали от тропы. Но через какое-то время стадо повернуло в его сторону. Хокан остановился. Мычание и колокольчики. Пока он думал, как быть, стадо снова сменило направление и поплелось по окоему. Немного погодя показались, колыхаясь в далеком мареве, всадники — первые люди, кого Хокан видел за многие месяцы. Он знал, что и пастухи заметили его. Возможно, помедлили, но не остановились и скоро скрылись из виду.
Несколько дней спустя Хокан увидел город.
Он не понял, когда под ним появилась дорога. Пыльная полоса, рассекая равнины, перечеркивала мысль, что те бесконечны. Теперь была эта сторона дороги — и другая. А в ее конце стоял город.
В обоих направлениях мимо него проходили всадники, фургоны и даже дилижансы. Он не поднимал головы и не отзывался на приветствия. Даже приковав глаза к земле, чувствовал поворачивающиеся головы и прожигающие взгляды. В теле пеной, разъедающей органы, рос ужас. Всякий раз, когда он уже был готов развернуться и ускакать, Хокан заставлял себя вспомнить убогое убежище в кустарнике и тамошнюю звериную жизнь. Если не идти вперед, другого выбора не будет.
