– В Италии. Трудное поручение. Однако был граф Алексей Орлов. Силач, лошадник и победитель. Он в Чесме, не будучи флотоводцем, угробил турецкую эскадру. Так вот, он исполнил монаршую волю. И в самом деле вывез бедняжку.
– Но как?
– Она его полюбила. Женщины любят таких кентавров. Она полюбила, она поверила, она с ним кинулась в Петербург навстречу Петропавловской крепости и скорой смерти.
– Так он – чудовище.
– Ну что же, кентавр и есть чудовище. Но все оказалось не так уж просто. Суть в том, что и он ее полюбил. С тех пор он лишь доживал свою жизнь. Ни одного счастливого дня.
– Зачем же он так с собою расправился?
– Он выполнил государственный долг, приказ державы и государыни. Патрисиа, вы когда-то спрашивали: есть у меня любимая реплика?
Она улыбнулась не без лукавства:
– «Тррр… И больше тебя не будет».
– «Тррр. И больше тебя не будет». В «Царской охоте» такая есть.
– Скажете ее мне?
– «Глупы люди».
Она задумалась, помолчала, потом спросила:
– А чья это реплика?
– Там есть поэт. Прохиндей. Приживал. Пьяница. В общем, голь перекатная. И вот он вдруг говорит Орлову: «Вам виднее. А я как вспомню, как она глядела на вас, как от счастья едва дышала, так и думаю: глупы люди».
– Мне кажется, вы написали актрисе красивую роль.
– Не знаю, Патрисиа. Но я старался. Очень старался.
– А драматурги любят актрис?
– Ну так ведь это почти закодировано. Если ты любишь своих героинь, любишь и тех, кто их оживляет.
Солнце, спустившееся с Кордильер, плыло на уровне «Il presidente». Чудилось, что, устав от дороги, оно задумало остановиться, передохнуть хотя бы полчасика, и мудро выбрало для привала гостиницу в костариканской столице. Оно без стеснения и стыда глядело в распахнутое окно на двух будто замерших человечков. Ни разу в другой моей, прошлой жизни, отравленной ожиданием чуда, еще не являлся в бездонном небе такой исполинский пылающий шар.
– Так все-таки государство бесчувственно.
– Машина она и есть машина. Холод и лед.
– Других не бывает?
– Патрисиа, нет Города Солнца. Все это только прекрасный миф прекрасного сердца. Ничуть не больше.
– И в чем же, по-вашему, наше проклятье?
– Так он же сказал.
– Кто – он?
– Мой рифмач. В глупости нашей. Мы адски глупы. Слушаем басни, заводим лидеров. Лидеры обещают счастье.
– А мы им верим. Я понимаю.
– Вот Гельдерлин и сказал, что любит «человечество грядущих столетий». Все знают цену своим современникам.
– И что же нам делать?
– Не знаю, Патрисиа. И Пушкин не знал.
– Я помню, помню. Усталый раб замыслил побег.
– И был убит при попытке к бегству. Разве поэты умеют скрыться?
Солнечный шар закрыл пространство. Закат подавлял и гипнотизировал своим непостижимым окрасом. Он был оглушительно медного цвета, без дополнительных оттенков. Это всевластие бурой меди было наполнено неким смыслом, скорее пугающим, чем обнадеживающим.
Но еще больше давила близость пролившегося с небес сияния. Казалось, что можно коснуться ладонью плывущего рядом с тобою диска.
Она вздохнула:
– Андрей – второкурсник. Я вдруг почувствовала себя старой. Скажите, он влюбчив?
– Он очень скрытен. Он изменился за эти годы. Не только внешне. Вы б не узнали.
– А в чем причина?
– Не знаю, Патрисиа. Каждый по-своему защищается.
Она прошептала почти неслышно:
– Пустые попытки. Мы все беззащитны.
– Но это понимаешь не сразу.
Она сказала:
– Мне все же странно… Я думаю о двух этих пьесах. Что все-таки их объединяет?
– Должно быть, состояние автора. Тоскует о юности, хочет напомнить, что люди рождаются не для власти, не для победы, а для любви.
– Какой удивительный закат.
– Медный закат.
– Действительно – медный.
– Как это звучит поиспански?
– Puesta cobriza.
– Звучит волшебно.
– У нас волшебный и звучный язык. Но в странах очень много различий. Вы это заметили, правда?
– Я не назвал бы весь материк одним «пылающим континентом».
– Да, все мы – не на одно лицо.
Она пояснила свои слова. Их смысл сводился к тому, что Колумбия – особая, взрывчатая страна, способна на сорок лет виоленсии. Мексика – мост между прошлым и будущим. Оберегает свои пирамиды, но хочет однажды сравняться со Штатами. Чили – мечтательна, с легким безумием. Костарисензес – разумные люди. Центральней их нет в Центральной Америке. Перу – молчаливая и угрюмая.
– Мне очень понравился ваш рассказ про этот печальный день в Мачу-Пикчу, когда вы один лежали на взгорье и думали, что жизнь проходит, как цивилизация инков.
– А в самом деле – печальный день. Но тут уж ничего не поделаешь. Столько людей ушло навеки, и каждый – своя цивилизация. Но кто же их вспомнит? Никто, Патрисиа. Одной цивилизацией больше, одной цивилизацией меньше. Не всем так везет, как индианке, чью голову я видел в музее. Да и о ней было больно думать. Впрочем, заслуживаем ли мы памяти?
– Мы так виноваты?
– Мы виноваты. Все мы, кто есть на этом свете, бездарно распорядились планетой. Сперва мы перекроили облик, потом изувечили ее суть. Все мы должны однажды ответить за наши помыслы и деянья – вот и уйдем одновременно с этим закатывающимся солнцем. И проигранной нами землей.