– Слова, достойные Бен Акибы. Но, к сожалению, грош им цена, когда приходит Черная Леди.
Когда молодой рыжеватый стерх пускается в свой первый полет, он верит в собственную отвагу, в попутный ветер, в родную стаю.
Когда безбородое наше племя с невысохшим молоком на губах явилось на пустую планету и начало ее обживать, оно не думало, что с ним будет, как оно выстоит, что его ждет. Но знало, что одолеет недруга, что справится с огнем и потопом.
Потом оно росло, и дробилось, и обретало вкус к автономности, потом естественно возникала индивидуальная жизнь.
Так начинается история не просто человека, но автора, не столько личностная, сколь литераторская. За письменным столом человек находит свою среду обитания и свое место на белом свете. И вскоре становится понятным, зачем он обрек себя стать его частью. Для исповеди или для проповеди.
Однажды сообщество оказывается лицом к лицу с таким экземпляром.
Эта небезопасная встреча случается в том месте, в тот час, когда и где оно обнаруживает, что сей талантливый персонаж подверг сомнению безотносительность канонизированных институтов.
Реакция социума зависит от многих сопутствующих обстоятельств.
Прежде всего от его просвещенности. От зрелости. От его уверенности в собственных силах. От настроения. И от того, насколько внушителен и притягателен претендент.
Радушнее всех и радостней всех встречали хозяина наши прадеды.
То ли безмерность своих территорий и неохватность своих пространств, их разноликость и разноязыкость, то ли обидное и гнетущее сомнение в собственной самодостаточности питало тоску по верховной воле, но так уж сошлось, что наша родина выбрала единоличную власть.
Подобная власть повелевала, но не служила – служили ей. Она обрела сакральный смысл и религиозное поклонение. Ее наделили и правом, и силой творить законы, карать и миловать.
Она могла изменить название, но никогда не меняла сути – при всех режимах она оставалась и абсолютной, и персональной.
Выбор такой модели мог быть и подсознательным, инстинктивным, но сохранить ее и утвердить, оставить основу ее неизменной сумело только наше отечество.
Безродов не раз возвращался к мысли, что наша история обусловила отечественный психотип населения. Росс потому и преобразился в великоросса, что он и многослоен, и полиэтничен. Его настойчивое стремление распространяться и прирастать, однажды понятое и выраженное самым рачительным из Иоаннов, мудрейшим Иваном Калитой, похоронило идею расы и привело его к той всемирной отзывчивости, о которой так гордо и проникновенно сказал Достоевский.
И на меньшем он не помирится! – так он подвел черту под этим трудным тысячелетним поиском.
Чего же больше? Но мы на этом не захотели остановиться. Утрата связи с родной историей, забвенье истины ради экспансии нам слишком дорого обошлись.
Вздернуть Россию на дыбы – это не только бессмертный образ. Не только завет, нет, это и суть любого отечественного эксперимента.
Здесь ощущается, как говорил в прежние годы Иосиф Сталин, – русский революционный размах.
Именно этот решительный выбор и определил наше место в мире, в истории, в цивилизации.
Сделан он был и до Ивана, и до Петра, в простодушные, утренние, в наши былинные времена.
Три богатыря рассудили, что русский путь ведет на Восток, что место третьего Рима в Царьграде, и двинулись в сторону Византии.
Похоже, что витязи дали маху – прошло уже больше тысячи лет, а мы и поныне еще не выбрались на столбовую дорогу истории.
– Давно вы это сообразили?
Безродов виновато вздохнул:
– Вы знаете, что я тугодум. И запрягаю к тому же долго. Кавалерист не бог весть какой. Еду я ни шатко ни валко. Ни разу не удалось перейти на бодрую рысь, а уж галоп и вовсе недостижимая греза.
– Чего же ради при этакой резвости вас понесло бодаться с дубом? Гасконский порох спать не давал?
– Без южной крови не обошлось. Но дело было не только в ней. И не в моей чрезмерной гражданственности.
– Тогда на какой лимонной корке вы поскользнулись?
– Напрасно злитесь, это не так легко объяснить.
– Представьте юного провинциала, прибывшего в столицу империи, где нет у него ни кола, ни двора и ни гроша в дырявом кармане. Кроме того, нигде не прописан и часто ночует в разных подъездах, прячась от бдительной милиции.
– Остановитесь. На этом месте следует уронить слезу. «О, моя юность, о, моя свежесть».
– А вы не скальтесь. Все так и было. В этой, по всем статьям, тупиковой и унизительной ситуации на голову нашего бедолаги обрушивается литературный успех. Лавры, внезапная популярность и благосклонность Прекрасной Дамы.
– Не ново, но зато живописно. Публика любит такие сюжеты.
Безродов кивнул:
– Да, это так. Но мой имеет то преимущество, что не придуман, а мной пережит на самом деле.
– И все же почему вам понадобилось, с одной стороны, дразнить державу, с другой стороны, тормошить медведя? Такой правдолюбец?
– Не без того. Но больше всего меня испугала моя неожиданная удача.
– Богатая, сложная натура. Завоеватель и мазохист в одном костюме – причем единственном. С двумя рукописями и одним чемоданом.