Но все получилось и все срослось, и тонкая невесомая нить, еле заметное волоконце неведомо как скользнуло в ушко, и звезды неведомо как сошлись над шалой головой фантазера, и вот уже столько десятилетий прошло, пронеслось, а сам он все чаще не смотрит вперед, а только оглядывается, и это значит, что срок его вышел, жизнь кончилась, и, стало быть, можно не опасаться ни ее гнева, ни ее запоздалых милостей.
При всем своем литераторском опыте Безродов не раз и не два дивился тому, как щедро и безоглядно автор раздаривает себя своим героям. Не раз и не два дивился тому, как раздает придуманным людям заветные мысли, сердечные тайны, как расточительно тратит он тяжкий, оплаченный кровью опыт души.
А вдруг однажды, проснувшись утром, обнаружит, что это транжирство ему слишком дорого обошлось – нечему ни радоваться, ни мучиться, пусты закрома и пуст он сам.
Сегодня это увидел он, завтра увидит его читатель.
Таков гонорар за его отвагу и за бесстыдство, публичную исповедь.
И тут же подумал: кто его знает, возможно, когда нагнетаешь искренность, прячешь за нею свою недостаточность.
Странную, темную, непонятную выбрал он однажды профессию! Хотя навряд ли тот южный мальчик сам ее выбрал, скорее всего, она его выбрала, собственной волей его усадила за письменный стол.
При этом сама она к этому времени существовала больше для видимости, в сущности, выродилась, использовалась в чисто утилитарных функциях – обслуживала тот мутный режим.
И все же неведомо для чего и вопреки всем обстоятельствам профессия умудрялась жить. Гдето проскальзывала, где-то просачивалась, порою – с первобытным упорством, как травка, пробивала асфальт.
Как всякий литератор, Безродов должен был сделать серьезный выбор между долгосрочной осадой и быстрым кавалерийским штурмом. Стратег избрал бы неспешный путь, тактик предпочел бы атаку.
Безродов не был ни тем, ни другим. Уйти в подземелье, в подполье, в бест ему не позволял темперамент, ему было важно увидеть плоды столь щедро затраченных усилий. Довольствоваться случайной удачей и снисходительной похвалой ему было мало, при всей своей трезвости, был он достаточно амбициозен. Потому он держал дистанцию – ему казалось, что именно так он сможет сохранить независимость.
Возможно, это была иллюзия, любая броня, даже самая прочная, может предательски прохудиться, и в самый неподходящий момент.
Но, как бы то ни было, этот фантом ему послужил и даже помог. Безродов сумел сохранить лицо.
Когда я шутливо, а то и серьезно, даже бестактно пытал Безродова, насколько герой его сюжетов с ним соотносятся и главное действующее лицо – это он сам, Безродов отшучивался:
– Да почему же вы мне отказываете в воображении? Обижаете.
Я отвечал ему в тон:
– Нисколько. Просто я спрашиваю себя: зачем ему сочинять, напрягаться, что-то придумывать? Не легче ли вспомнить и рассказать, как он кадрил советских девушек?
Безродов смеялся:
– Просто умора.
Я сохранял серьезную мину:
– Да уж такая у вас репутация.
Эта игра была и приятна, и стала у нас почти ритуальной. Безродов вспоминал свои подвиги, а я был доволен, что мне удалось отвлечь его от пасмурных мыслей. В последнее время они все чаще и все упорней его осаждали.
Однажды, когда я просил его вспомнить свою победоносную юность, он кисло буркнул:
– Пора вам понять, мемуаристика – жанр коварный, да и опасный. Свидетельствует, что ничего не осталось, кроме соблазна ходить на погост, хныкать о прошлом и грезить о вечном.
Я возразил:
– Вы сами сказали: литература – это память.
– Все, что осталось сказать в эти годы. Пока записная книжка – помощник, она во благо, когда становится единственным кормом – печальный сигнал: ты поднял вверх свои лапки и требуешь уважения к возрасту.
Все же я подстерег день и час, и мне удалось расшевелить его, разворошить его кладовую.
Судьба этой яркой, красивой женщины зеркально отразила судьбу ее необычного государства.
И как разительно отличались одна от другой эти две биографии – ее и Безродова, – все решительно, от их анкет до круга общения, нигде и ни в чем не перекрещивались, не совмещались, не совпадали.
И все же случилось – в одном и том же месте и времени, вдруг сошлись, столкнулись, встретились две истории, казалось, исходно несочетаемые, существовавшие в разных сферах, в разных мирах, на разных орбитах.
В ту пору Безродов, как он говорил, доскребывал последние крохи своей стремительно таявшей молодости, которую он с безотчетным упрямством пытался затянуть и продлить.
Едва ли не сызмальства он уверовал в ее восхитительное могущество. Ей все по силам – было б желание. Недаром все золотые перья так яростно вгрызались в бумагу – запечатлеть, удержать на бумаге тревожную прелесть своей весны.
Лишь молодость дарила надежды, и только она могла помочь осуществить их и сделать явью.
Он не скрывал своих амбиций, не притворялся тихоней, скромником. Глупая ханжеская поза. Кому интересны скромные авторы и скромная литература?
И тут же сам себя укрощал: