Парень закатил глаза и захрипел.
— Нет. Нет-нет-нет. Не умирай. Не сейчас. Скажи мне… скажи, где Тамерлан. Он ведь жив. Ты же его видел, да? Вы увезли его? А там был кто-то другой! Скажиии! — я трясла его за плечи, пачкаясь кровью, теряя самообладание.
Парень меня не слышал, он агонизировал, дергаясь всем телом. Дарив попытался меня поднять с колен, оттащить от умирающего.
— Он вам уже ничего не скажет. Это конец.
Я позволила себя поднять, но не могла замолчать… смотрела на свою последнюю надежду, на то, как она истекает кровью у моих ног, как умирает в страшных мучениях, и готова была зарыдать от отчаяния.
— Скажи! Я заставлю их заплатить за вашу смерть! Я прикажу похоронить вас обоих по-человечески. Скажиииии!
— Тур. га. уд — губы умирающего зашевелились, и я наклонилась к нему, оттолкнув руки Дарива.
— Что? Что ты сказал? Повтори!
— Он бредит.
— Заткнись! — упала на колени снова, наклонилась к самому уху умирающего.
— Тур…га…уд. — повторил опять странное слово и закашлялся, захлебнулся, из его рта пошла кровавая пена, и он застыл, взгляд замер где-то в одной точке над моей головой.
Я поднялась с колен, дрожа всем телом и глядя на Дарива.
— Что такое «тургауд»? Это монгольское слово?
Он пожал плечами.
— Да… но, скорее всего, это предсмертный бред.
— Нет… это не бред, — тихо сказала я, переступила через тело и пошла к машине.
Я не спала ночами, изучая что такое тургауд… На первый взгляд это и мне показалось бредом. Какое-то непонятное слово. Его не было в словарях и переводчиках. Но я нашла его значение в интернете.
Это могло означать, что угодно. Например, то, что какая-то группировка с таким названием могла уничтожить этого Артема, и он пытался нам указать на них. Но Дарив утверждал, что такой группировки нет. Как и дед. Если только не появилась буквально в течение нескольких дней.
— Ты зря мучаешься, Птичка. Пойми, это монгольское слово, и оно могло означать что угодно.
Дед уже чувствовал себя намного лучше и держал внука на коленях, периодически напевая ему какие-то песенки и весело кивая головой из стороны в сторону. Малыш улыбался ему всеми своими шестью зубами и тянул деда за бороду и усы.
— Этим словом назывались боевые псы Чингизхана.
Дед пожал плечами и ущипнул Лана за животик — мальчик весело засмеялся.
— Ублюдок, которого пристрелили, мог так назвать своих убийц.
— Вы сказали, что группировки с таким названием не существует.
— Верно. Но слово-то существует.
— Откуда русскому знать это слово?
— Почем я знаю? Слышал где-то.
— Но где?
Я в отчаянии заломила руки. Словно топчусь на месте, по раскаленным углям, сжигая ноги до мяса, и ничего не могу сделать. И никто не протягивает мне руку, чтобы вытащить меня отсюда.
— Где угодно. По телевизору. Да, Лан, да, мой внук, мой воин, мой дракон!
— Нет… здесь есть что-то еще. Что-то важное. Он смотрел на меня, он пытался мне рассказать. Нужно еще раз проверить всех, кто мог желать смерти моему мужу.
Дед мрачно усмехнулся.
— Их так много, что тебе жизни не хватит. Основных мы всех прошерстили. Список из двадцати трех человек. Десятерых прикопали в самых разных местах только за то, что подумывали о смерти моего внука. Этого мало? Кого еще казнить, чтоб ты успокоилась? Ты должна жить дальше. Вся империя у твоих ног. За это время ты взлетела так высоко, что даже мне страшно смотреть на эту высоту. Хватит страдать… во всем хороша мера.
— Я держусь на голой вере, что он жив… — посмотрела в глаза старику и почувствовала, как больно саднит в груди, — живу, потому что ищу его, и это дает мне силы. Если умрет эта вера, и я умру, понимаете? Умру!
Дед поставил Тамерлана на ножки, придерживая под руками и тихо сказал:
