Я бы решила, что цель — наследство Матвея. Женечка наследует все, за исключением малой доли Наташеньки, и если бы Клавдия настаивала взять моего сына под опеку, то не было бы сомнений. Но Клавдия с повышенным энтузиазмом стремилась отправить Женю к Обрыдлову и не получала ничего. Либо я, либо Пахом Прович действовали бы от имени моего сына, но не тетка, ни в коем случае не она.
У всех смертей должна быть причина. Матвей, Лариса, Зинаида, Домна, должна быть пятая жертва, чтобы я отыскала убийцу?
Если это не за мной так упорно идет охота.
— Справлюсь и с языками, — рассеянно пообещала я и различила в тишине дома постукивание. Клавдия тоже насторожилась. — Крыса.
То ли я объяснила, что за звук, то ли сообщила Клавдии, кто она есть.
— И да, — я обернулась уже на выходе из комнаты, — если ты решишь запустить обо мне слух, учти, я могу поведать не меньше. Например, что ты — Клавдия, а не Лариса.
— Ты никому ничего не докажешь.
Не докажу, но мне и не нужно. Я не пойму, кой черт тебе эта замена. Из-за того ли, что Лариса могла уйти в приорию — но без света, что бы это ни значило, Клавдия ничего не добьется, в приории правила, их не обойти. А прийти туда как бездомная нищенка она может в любой момент.
— Я и не стану доказывать, — фыркнула я нетерпеливо, — пусть болтают, а ты оправдывайся. Ты же боишься злой молвы.
Из дома я выскочила, как из тюремной камеры, за полчаса провоняв гнилью и крысиным пометом. Парашка, заметив, как я принюхиваюсь к рукаву, скривилась, а потом замахала руками.
— Иди, иди, барыня, иди скорей! — заторопила она, хотя ваньки не было видно. — Достала, что приказывала, вон под дерюжкой. Да дома глянешь, скаженная! Ванька-то где? Садись, пойду кликать этого оглашенного!
Глядя, как Парашка семенит и переваливается, зычно покрикивая на всех, я не выдержала. Слишком долго она возилась, неужели под шумок вскрыла парочку сейфов?
Я поддела дерюжку и нащупала ткань. Все, что Парашка украла, она заботливо завернула в тряпку — старую рваную наволочку. Я повернулась к дому спиной и раскрутила тряпку, несмотря на запрет — указывать она мне еще будет, — быстро перелистала трофеи. Многовато Парашка набрала, как по мне, или это я была невнимательна, или ограничилась одним ящиком, а надо было все вытряхнуть и посмотреть, что там хранится.
Среди кучи разных бумаг попадались и те, надушенные, к «соколику», но их было мало. Безграмотная Парашка забрала все, что нашла, и когда она появилась вместе с ванькой и мы тронулись, я прошипела ей на ухо:
— Я тебя просила взять только то, что духами пахнет, баба дурная! Теперь она хватится писем!
— А я тебе что говорила? — весело окрысилась Парашка в ответ. — До дому потерпеть! А и хватится, на тебя не покажет, ты с ней была, меня она не видала, а пахнет, да все там пахнет. Я с кладовой-то пошла и бумажки всякие насобирала, сунула заместо этих в ящики. Что лежало, когда лежало, куда пропало, пусть сама думает…
Поразительная старуха. Трикстер.
Дети пришли с прогулки, и Парашка помчалась их кормить, а мне уже нужно было собираться, но я закрылась в спальне и вывалила письма на стол. Дрожащими руками, торопливо, задыхаясь от волнения — но еще и от жары, я рассортировывала их по кучкам.
Старые счета. Они были перевязаны, даже след от бечевки остался, и, как легко догадаться, Парашка этой же бечевкой перевязала письма из кладовки. Счета на дом — тот, в котором я жила с мужем, на мебель, на дрова и прочие бытовые расходы. Может, это я привезла с собой, а Лариса припрятала, полагая, что еще могут поступить претензии.
Долго после этого Лариса не прожила.
Письма от родителей Мазуровых, выцветшие почти полностью, и я уже довольно разбиралась в тонкостях, чтобы с уверенностью сказать — жили Мазуровы очень бедно, ну или экономили, или жлобились, потому что бледные чернила — дешевые. Даты десятилетней давности, но я просматривала — ничего важного, паршивый урожай, вороны ягоды поклевали да коршуны потаскали цыплят, цены на дрова такие, что не перезимовать. Впрочем, следующие письма, такие же жалостливые, были написаны весной, так что — ничего, как-то холода пережили.
Документы снова из моего дома — счета, займы, расписки, к счастью, исполненные и погашенные. Листочки, на которых осваивали грамоту сестры. Там, где из-за клякс ничего было не разобрать, размашисто написал кто-то «тупа неимоверно». Странички из тетрадочки Ларисы были…
Стоп.
Я переворошила остатки бумаг. Одно-единственное письмо, ради которого все затевалось, вот оно, не отправлено — то ли написавшая его барышня не отважилась, то ли не успела. «Милый соколик Николенька!»
Под дверью закопошилась Парашка, я шикнула на нее. Кто-то пришел и ушел, капризничали дети — и хотели спать, и показывали характер.
«Душа моя неспокойна. Сколько месяцев миновало, нет от вас ни весточки, ни письма. Смилуйтесь над несчастной сестрой, черкните хоть строчку, как на берегу будете. Приглядываю за Липушкой и детьми, как обещала, соколик милый.
