Прасковья расплакалась, я встала, подошла, обняла ее со спины и поразилась, насколько она кажется слабой и беззащитной. А может, со мной сейчас она такая и есть, уставшая, измученная бесконечными потерями старая женщина, и отчего бы мне хоть на миг не стать ей опорой и поддержкой.
— Я обязательно напишу, куда нужно, и узнаю, что сталось с его кораблем, — пообещала я. Слезы капали на нежный шелк, оставляли пятна, Парашка стыдливо накрывала ткань ладонями, платье мялось. — Давай надеяться, что он вернется. Знаю, — не дала я Парашке возразить и сильнее сжала пальцами ее плечи. — Знаю, что долго не было вестей. Но также знаю, что не срок отчаиваться. Будем ждать и верить, что он вернется.
— Откель тебе знать, матушка? — фыркнула Парашка в своей обычной ехидной манере, и я тихо рассмеялась. — Приснилось, поди, тебе. Иди, иди, дай платье дошью, не лезь под руку.
Я приводила себя в порядок и думала уже о другом. Лариса писала Николаю о грибах, но письмо осталось и недописанным, и неотправленным. Евграф рассказывал, что доктор, проводивший вскрытие моего мужа, все собрал со стола и тщательно изучил, после чего заключил — перитонит. Или не перитонит, но допустим. Письмо Ларисы все меняло.
Об отравлении грибами я знала мало. Каждый гриб дает свою картину, бледная поганка — самая опасная, смерть наступает через пару суток. Остальные грибы обычно до летального исхода не доводили, но это в мое время, а тут — как знать, и я оглянулась на закрытую дверь ванной комнаты: на скорую руку намарафетиться и пристать к Парашке с расспросами, какие симптомы были у моего мужа?
Я хлопнула себя по лбу, забыв, что в руке зажат гребень, и получила еще и пару царапин. Так вот на что намекала Клавдия, угрожая, что может вспомнить кое-что и я виновна в гибели мужа. Грибы, значит, все же грибы, которыми ведала, кстати, Домна. Впрочем, Домна тоже уже мертва. А я жива, зато умерла Лариса, и доктор собирал всю еду из нашего дома, а не из дома сестер Мазуровых, хотя черт знает, где именно Матвей обожрался грибов этих окаянных.
В спальне Парашка воевала с утюгом, и они громко шипели друг на друга.
Гостям было объявлено съезжаться к шести часам — время вроде бы ужина, на самом деле обеда. Я примерила платье, выдержала порцию уколов острой Парашкиной иглой, выдохнула неосторожно да так и осталась — Пахом Прович, штырь ему в забрало, мог и попроще платье прислать, чертов корсет, но все равно спасибо, без шуток. Не то чтобы это корсет, в котором дамы горохом сыпались на пол от постоянной нехватки воздуха, по ощущениям — корректирующее белье, давящее на тело, но некомфортно, учитывая жару. Украшений у меня не было, кроме кольца, которое Прасковья умудрилась припрятать, когда выдавала мне драгоценности, и сперва я хотела на нее накричать, но…
— Спасибо, нянюшка, — тепло прошептала я и повисла у нее на шее.
— Иди, иди, матушка, пойду барчат будить да собирать, — заворчала Парашка, отстранилась, ощипала меня напоследок и отошла. — Какая же ты красавица! Глянь на себя, а ну глянь!
Впервые за все время я рассмотрела саму себя.
Простенькое лицо, губки могли быть пухлее, носик чуть менее вздернут, — но человека творит харизма. Голову выше, плечи расправить, улыбнуться, добавить блеска глазам. Платье, пусть и вышедшее из моды лет десять назад, смотрелось дорого и делало фигуру стройнее, а высокая крепкая грудь выглядела провокационно. Парашка мне подтянуть лиф выше не дала, нахлестала по рукам, и я покинула квартиру, думая, что интим до брака здесь порицается, а декольте по самое не балуйся — наоборот. Мне после двадцать первого века с его бикини и топиками неловко, а барышни щеголяют, и ничего.
Мирон давно уехал — дел у него невпроворот. Я долго перебирала скудные наши припасы, думая, как выкручиваться, чем завлекать избалованную публику, расстегаи хороши, но кто их делает не хуже Мирона? Идея простая, как все гениальное, пришла сама, не могла не прийти, она все время была перед глазами.
Меня учили делать вкуснятину из ничего. И то, что кондитер из меня вышел посредственный, не означает, что плох рецепт — плох повар, но это я плоха, а не Мирон. И в меню появились трубочки с белковым кремом, эклеры, слойки, ромовые бабы, торт «Муравейник», орешки со сгущенным молоком, которое в это время уже научились производить. Я налила фабричную сгущенку в глиняный горшок, запечатала крышку сургучом и отварила — ура, получилось! Все три часа на кухне висела тишина, как в полночь на кладбище. Поварята попрятались, Мирон смотрел на мои манипуляции с объяснимым сомнением, но указания исполнял.
Мастерство, вбитое в меня стуком скалки по преподавательскому столу и чаячьим криком завуча, не проживешь, и результаты радовали и Мирона, и меня, и персонал, в обязанности которого входила дегустация. Почти перед самым открытием мы освоили торт «Графские развалины», советское оливье «из “заказа”» и скромный салат «Мимоза». Мирон со слезами на глазах уверял, что оливье есть никто не станет, и не позорила бы я ни заведение, ни его, Мирона, седины, но я была непреклонна.
