Как синяк выцветает, только наоборот – сумерки. Договаривались гулять вдвоем, но утром Гоше стало плохо, и он остался дома. Мои друзья слишком взрослые люди, и встречу на выходных нужно назначать за неделю как минимум. Субботним вечером невыносимо – и я приехала в центр. Не то, чтобы в городе выносимо, но тут хотя бы движение.
Ростов-папа справляется как-то один, раз уж мама еще не вернулась к нам. Может, сидел когда-то, но – завязал. Дядя в костюме прячет наколочку; имя мужское – другое, не то, которым представился. Если заметишь – не спрашивай. Делай, за что заплатили.
Виноградовой терпкости воздух, путаешь запах и цвет. Грусть им созвучна, сладко горчит. Виснешь в благоуханье, ухаешь, как сова. Напряжение растет, давит, вот-вот брызнут слёзы. Как выносить себя? В мусорный бак, как с ненужным пакет.
Сколько таких вечеров еще будет, когда некуда деться. На следующей неделе мы с Гошей будем вместе, но сейчас я и город – совсем одни. Вдовство невозможно натренировать, но на секунду его можно поймать, как острый предмет, который роняешь, мигом порезав руки. Шрамы ты поцелуешь – и всё пройдет.
Мы любим одни и те же песни. Сегодня друзья играют в пивной: группа «Kate&Roses» лабает кавера на рок от шестидесятых до нулевых. Катя за микрофоном такая тятя, любим ее смотреть. Гоша ревнует гитару к гитаристу Кириллу и вечно бурчит.
Места для нас нашлись лишь у входной двери, она хлопает, это-то бог с ним, а вот сквозняк – напрягает. Я говорю Гоше сесть мне на колени, чтобы я прикрыла собой его спину; не хочу, чтобы его продуло. Так можно просидеть очень долго – весит он как горсточка лунной пыли. Смешно наблюдать реакцию остальных. Гоша – коротко стриженный небритый парень, длинные ноги не помещаются за столом. У всех, кто на нас смотрит, мозг ломается, как мне не тяжело. Мне тяжело вообще-то, но не от веса. Я прижимаюсь грудью к его спине, вот, так легче.
Роллинговый сатисфекшн на сцене. Этот трек я вижу бледно-золотым, точно как обесцвеченная прядка былого Гошиного каре, острым, как его шальная ключица, гладким и матовым, как его подвздошные косточки. Вдыхаю запах его толстовки, она пахнет лекарствами. «Пойдем, потанцуем?» «Да не, пропотею, куда». Действительно, куда. Пошла одна, подрыгалась. После разыскала его уже за стойкой, с пивом. К клаб-сендвичу принесли кетчуп, макать картошку. Гоша опустил в него палец, поднес к моим губам; я облизала с чувством, глядя ему в глаза. Какая-то женщина с искаженным лицом отвернулась. Мы целовались до чавканья, очень нам было смешно. Да нам всегда, блять, смешно. Слишком дурацкая жизнь, чтобы принимать ее всерьез.
Как-то мы смотрели «Груз 200» в моей съемной коммуналке, ржали весь фильм, как припадочные. «Жених приехал!» – и трупешник в кровать, ахахах. «На маленьком плоту привезли, наверное»; такой ты у меня трогательный шутник, конечно. Но что тут сделаешь – у каждой женщины должно быть в постели по мертвецу. И пока он где-то заплутал, опоздал, нужно успеть как следует посмеяться. И мы смеялись, а потом я плакала.
УГоши нет денег. У всех нет денег, но у Гоши их нет действительно.
Гоша купил очередной скейтборд – и теперь насается по улицам, невесомый и легкий. Да не иллюзия ли ты, улыбающийся, с промокшей насквозь спиной, макароновый? Какой же ты еще, вторую неделю на голых макаронах.
Конечно, мне жалко, конечно, сейчас мы купим по здоровенной шаурме, конечно, я заплачу́. Чтобы было смешнее есть, мы скрестим шаурму на брудершафт. Гоша открывает рот так широко и ест так жадно, что лицо чуть краснеет, толстая жила вздувается на высоком лбу, чертики в глазах греются у огонька.
На следующий день он пишет, что коленки болят. Я пишу, что поцелую коленки, и в глазах чуть щиплет. Он решает катать чуть меньше, но коленки всё равно болят. Ну и как так, без скейта и без денег, с одними макаронами и болью. Да откуда ж я знаю. Я просто хочу целовать твое сощурившееся смешное лицо и чтобы тебе не было больно. А после – поймать улыбку, оба передних зуба сколоты перевернутой «м», подобие дабл ю, в слове «люблю» – дабл ю, всё написано прямо на его лице.
«Нет денег» нахлынуло грозной волной, когда Гоше потребовалась операция. Коленки болели два месяца: сдали сухожилия. Правое колено стало выходить из пазов, левое за малым. Генетическая болячка ела соединительные ткани. Первым (и больше всего) досталось легким, теперь вот в колени стрельнуло. Да так стрельнуло, что ноги, того и гляди, повиснут как бесполезные тряпочки. Гошины красивые ноги, источник веселья и приключений. Ну не могло быть так, немыслимо, несправедливо.
Он присмотрел себе фиксатор для колена, затем понадобились и костыли. На костылях держался прямо, уверенно. Я сказала, чтоб он не боялся опираться на меня всем весом, но он всё равно осторожничал. По лестницам мы спускались и поднимались в обнимку, сплетаясь в членистоногое. Едва напряжение отпускало, мы целовались. Вся боль, вся беда исчезала.
