Окстился, завис. Налил еще. Грянул медленный, дал руку. Ведь от танцев ничего не бывает, танцы – это просто танцы? А я не дышу эти три минуты. Всё понятно, а понимать это всё нет никакой возможности. Музыка обрывается. Тимур ловит мой взгляд и выдает умоляющую гримаску – брови вверх, все уголки на лице вниз.
Срываюсь с места, успевает спросить, куда, отвечаю, что просто в туалет. В уборной путаюсь в застежках платья, поправляю макияж, чувствую отвращение к своему отражению. Да что он блин делает, будто под кожу залазит между слоем жира и мышцами, скатывается в тугой клубок. Написать, что стошнило, а самой сбежать в номер, скрываться, спасаться, выдирать его из себя, пока он не пробрался слишком глубоко. Дернула дверь со всех сил, выскочила, поймала всей грудью счастье побега. И угодила в капкан.
– Я тебе совсем не нравлюсь, да?
Тимур ведь не сразу спросил, какое-то время наматывал круги, от самой поверхности шел вглубь. Он всё петлял, я изворачивалась, держалась; так и змеились. И вот, с отчаянием на лице, будто бы на последнем вздохе, бросает в меня страшное:
– Я тебя люблю. Я никого, как тебя, никогда не любил.
Признанием рыбу глушить впору. Пока я стояла, опешившая, нырнул вперед шеей, будто в петлю, поцеловал меня. Ответила.
Расцепились: увидит еще кто. Вернулись за столик. Молчали. Сжал руку, и снова брови вверх, а уголки на лице вниз. Невыносимо. Моя нижняя губа дрогнула, будто сейчас разрыдаюсь. Носогубные складки горестно хмыкнули. Потянул меня за руку из-за стола. Встали, шли чуть поодаль. Ко мне.
Я люблю тебя страшно, у нас с тобой шашни. Шашни, умноженная на два «ш» из слова «пошлость», раненая, растерянная «а». Шашни.
– А язык у тебя – маленький и острый, как клубника, – замечаю я после всего.
Ты молчишь; за тебя отвечает снег.
УТимура «Сапсан» в девять утра, значит, выезжать из пригорода в семь.
Прощаться – отвратительно. Вцепилась в него, как мертвец в скафандре – в последний кислородный баллон. Мимо проплывают луны и месяцы, душат равнодушием. Всё светится космическим синим, но это всего лишь предрассветная подмосковная темнота.
Завтракать не могу. Привидением спускаюсь сквозь холл, мимо банкетного зала, по знакомой тропинке, в лес. Почему нельзя лечь вниз лицом и перестать дышать? Зачем нам этот рефлекс, только чтоб мучить нас подольше?
Глянула в смартфон, сообщение: успел. Всё такой же веселый. Чему ты радуешься?
– Тебе. Нам.
Радоваться нечему. Возвращаюсь физически домой, но я всё еще брожу меж тех сосен. Я ложусь на снег, а снег ложится на меня. Вода на лице покрывается тонкой корочкой – и вот, меня уже нет.
Тимур знает обо мне всё. Мы на связи сутками. Болтаем до трех ночи, чтобы снова списаться утром. Без понятия, когда он успевает работать. Как-то вечером я поймала себя на том, что нарисовала одну-единственную черточку за весь день.
Тимур говорит, что очень хотел бы развестись. Но дети – это ведь главное. Будто у него тоже есть кормящая грудь, но она не на теле, а в душе. Не может быть тоньше и трогательней связи между человеческими существами. И вот как ее рвать, разъезжаться? Видеться только по выходным, если жена разрешит… А отчим на горизонте – это вообще такой страх. Дочка растет красавицей, вот как ее оставлять в одном доме с неизвестным самцом? Разве может быть лучше с кем-то чужим, чем с папой?
Я пыталась успокоить, говорила, что дети всё чувствуют, и всем может быть лучше в спокойном разводе с размеренным порядком встреч. Тимур отвечал, что не понимает, как это. В ходе одной из бесконечных бесед спросил, приму ли я детей, если они останутся с ним. Я сказала, что, конечно, приму. В мозжечке кольнуло непрошенным льдом: выходит, ему нормально отнять детей у матери? Он будто почуял тревогу – и был особенно ласков в тот день. Выспросил мой адрес, к вечеру у меня на столе пушился букет голубых гортензий.
Каждое утро было добрым, каждая ночь была спокойной, сны были сладкими. Казалось, безо всех этих пожеланий день не начнется и не закончится, Солнце не встанет, Луна не поднимется в небе. Есть движенье планет, и слова Тимура – его неотъемлемая часть. Если сообщения не придут – верный знак, что мир непоправимо болен, Вселенная поломалась, шестеренки запутались. Небо разверзнется, лава прольется на землю, предметы превратятся в плоские геометрические фигуры, цветовой спектр изменится до оттенков, которые никто раньше не видел и вообразить не мог. Всё сущее лопнет. Но Тимур – на страже. «Доброе утро», «Спокойной ночи», и главное, собирающее мир в единую систему заклинание, – «Я тебя люблю» – летели в меня в размеренном распорядке. Я слышала, как небесные ходики со свистом несутся меж звездами. Это сам ход вещей, их тайный закон.
– А как там этот твой, разноцветноволосый? Мне кажется, или вы редко видитесь?
Я рассказала всё: про легкие, про Надю, про ногу, про то, что Гоша опять с ангиной.
– Моя родная… Нельзя так с тобой, нельзя.
