За зиму он привык ложиться не позже одиннадцати. Частенько до последнего не знает, приедет ли. Когда появляется на пороге – ахово бледный, заморенный качкой в такси, – сразу же тихо ложится в кровать, едва шевелится минут тридцать. К вечеру очень устает: «Может быть, завтра, милая».
Может быть, может быть; мочь быть – это уже очень много, а Гоша почти что не может. «Не может быть» – это ведь так о тебе, сколько раз мне случалось смотреть на тебя – и воздавать удивленную хвалу небу. «Бывает же» – это тоже ты, твоя жизнь, твое тело, твои фокусы.
Не бывать этому больше никогда.
Вокруг – плач земли; чтобы вынести из него сердце целым, приходится делать вид, будто и сердца-то нет. В каком кулачке? Да оба пустые, оба. Одно утро началось с сотни сообщений в дружеском чате: «Девочки, пейте йод. Мы – в зоне поражения». Соседка сказала трехлетней дочке, что на неделе придется эвакуироваться. В спам ежедневно падало письмо с инструкцией, как сдаться в плен. Глаз каждый раз цеплял одну-две орфографические ошибки. Маме позвонили с незнакомого номера и сообщили, что по городу будет ракетный удар.
Гоша слабел, но он же всегда слабенький; приглядишься, заметишь, отвлечешься, забудешь, всё пустое. Он зачем-то начал смотреть видео с пытками – и больше не мог спать. Пересматривал немигающим взглядом катастрофические прогнозы по экономике. Точно решил, что всё будет очень и очень плохо. Но ведь будет же! – будто и не сомневался.
К апрелю у него начались тяжелые головокружения. Когда вставал на ноги – опасно пошатывался; я вскакивала вслед за ним, ловила. Запаниковал, побежал на МРТ – мозги как мозги. Врач сказал, что не надо мешать травку с водкой. Так ведь боли, непослушное тело, голова, вобравшая все ужасы мира. Накуренный – он был такой тетешка родной, складывай ручки и ножки как хочешь, обнимай, тешься.
– Нельзя, дорогой, хватит, не надо больше.
– Да ничего, блин, нельзя.
По городу рассы́пались горошины людей, одетых с южным блеском, но по моде двадцатилетней давности. История вспомнила свой ход, понеслась опрометью, а мы заплутали вслепую, как в кротовой норе, не ведая выхода на свет божий.
Но ведь и в этом густеющем аду бывали хорошие дни – просто вместе. А значит, то был вовсе не ад; демо-версия, пробник.
Ты спросил кукушку – и она ответила:
– Ку-ку, ку-ку, ку-ку.
Три года, значит. Твоя улыбка: ого, хорошо как.
– Да горлица это, их вечно путают.
– Выходит, прогноз – ерунда?
Кто б догадался, что птица та меряла – в месяцах.
…Но ведь был день – долгий, счастливый. Смешная собака, похожая на кабанчика, жалась к твоим ногам, хозяин еле оттащил. Качели – как подвесная скамеечка на двоих, и твои ноги на моих коленках, и облака туда-сюда, вверх-вниз, а в небе отражаются наши лица, как в воде. И какие-то шутки, глупости.
Дальше – кино по плану; Гоша пренебрег привычной серией уточняющих вопросов и включил «Человека-амфибию». Мы жалели синеглазого ихтиандра, хихикали с аргентинского Крыма, любовались Вертинской.
– Она что, реально только что спела, что хочет любить дьявола? Ну баба дает! – так я подначивала, а Гоша только вздохнул. – Представь, как Боуи смотрелся бы в главной роли! – согласился, что хорошо.
Амфибию сунули в бочку, так и меня душить стало. Да неужели ж заморят, да как же так. Гладила Гошу по ребрам – ну уж ты-то со мной, уж у нас-то всё будет нормально.
Герои расстались у моря, вот так, навсегда, волна с перехлестом, небывалая драма. Наивная глупость избыточная, а смаргиваешь, не смотришь в глаза. Гоша честнее:
– Ну вот! Хотел доброе кино про любовь, где все счастливы. А тут всё плохо, как в жизни.
Он ведь знал этот фильм; только забыл финал.
Мальчик мой, под два метра шалопайского щегольства, идет сквозь улицу прямой, как на параде. С праздничным чувством я ловлю его, он наклоняется и целует. Он говорит, что на нас как всегда смотрят, но мне наплевать – уж я-то смотрю только на него. Дальше мы маршируем вместе: мое левое, его правое ухо в наушниках. Это парад победы – радости над серостью, жизни над смертью. Прохожие не салютуют лишь по невежеству, но что мы им. Уж эти и Бога призна́ют, только замучив и оплевав.
Было время, он ходил серьезный на работу. В рубашках, в брюках с отглаженной стрелкой. Надо было кормить семью, надо было, чтобы дети. Надо, надо, – а хотелось, очень быстро стало понятно, что хотелось – сиять звездой на небе.
В руки мои Гоша попал уже после падения. Я отряхнула, поцеловала, – и он светился между моих ладоней так, что кожа сходила с них, как кожура. Джоггеры в разноцветные кислотные пятна, к ним кофта в ядовитый цветной тай-дай – его обычная одежда, ну так, прогуляться в центр. Упакованный, как подарочек. Мой подарочек от щедрого бытия.
