Тут, пока мы катим в троллейбусе, хочу сказать пару слов. В детстве я была робкой, даже трусливой девочкой. В седьмом классе, когда меня перевели в новую школу, я боялась, что кто-то из соучеников откроет последнюю страницу учительского журнала. Умоляла дедушку не говорить при моих друзьях на идиш. Ночью в воображении отыгрывалась: представляла себе, что в автобус входит грубый хулиган-антисемит и берется обижать пожилого еврея. В воображении я заступалась за старика, говорила антисемиту смелые слова. До действительности ни разу не дошло. Зато я прокручивала эту пленку так много раз, что она во мне что-то переменила. Первый раз это случилось зимой, когда я увидела, как обижают Раю Коган. Рая, которая училась в одном со мной классе, была некрасивой девочкой с тонкой шеей и красным носом. Она часто болела ангинами. Ее подкарауливали во дворе школы и «мылили» снегом. Я случайно оказалась свидетельницей и полезла в драку. Потом я лежала в больнице с вырезанными гландами. Просто совпало, их давно собирались удалить. В тесной палате нас было двадцать человек. Разумеется, нельзя было открывать форточку. Разумеется, я ее открыла. Пришла заведующая, спросила «кто безобразничает», все показали на меня. Как только она злила, я снова открыла. Я лежала две недели и поняла: нельзя никого слушать. Пусть кричат, я все равно открою. Смелой я, к сожалению, так никогда и не стала. Просто стала непослушной.
Итак, мы ехали в троллейбусе и возбужденно обговаривали происшедшее с нами. Вывод был такой, что счастливый побег следовало отметить. Мы взяли водки и пошли к Кривулину. Было часа четыре дня, у Кривулина, как ни странно, никого не было в гостях. Он выслушал наш уже изрядно приукрашенный рассказ о побеге из-под конвоя. «Скорей всего, они передадут ваше описание в КГБ, и вас начнут разыскивать», – сказал он и посоветовал нам на время уехать из города.
Мы, конечно, никуда не уехали. У Саши в Питере были кое-какие зацепки. Знакомый альпинист пообещал устроить его учителем физкультуры в пригородную школу. Приятель жил в Павловске. Не дозвонившись до него, мы поехали туда на электричке. По дороге выяснилось, что точного адреса Саша не знает. «Павловск – город маленький, там разберемся!» – повторял Саша в пути. Мы долго ходили по заснеженному Павловску, заглядывали в окна. Наконец Саша вроде узнал дом. Мы постучали в дверь, на крыльцо вышел сонный человек в майке и брюках с лампасами. «Нет, Миша здесь не живет. Здесь живу я», – ответил милиционер, почесывая подмышки. Вечером мы ни с чем вернулись в хабибулинскую квартиру и заварили чайник с «шоколадом». У нас в запасе оставались двадцать пакетов сухого какао и полтора месяца бесплатного жилья.
Время было нехорошее. В булочных по утрам стояли очереди. Бабки шепотом пересказывали новости: такого-то, сына такой-то, только что привезли из Афганистана в цинковом гробу. Денег почти не осталось, мы экономили на сигареты.
Через пару дней эпизод с листовками стал нам казаться детской шалостью, а через две недели потерял силу реального происшествия. Родители прислали Саше семьдесят рублей, мы пошли в кино и посмотрели сразу два французских фильма: «Игрушка» и «Никаких проблем». Вечером отправились ужинать в «Сайгон». Возвращались поздно. Тепло желтели фонари, троллейбусные площадки били током. Троллейбус был битком набит угрюмо молчащими людьми, не верящими в оттепель-однодневку. Я напомнила Саше, что у нас кончилась зубная паста.
– В тюрьме чистят зубы мылом, – сказал Саша и улыбнулся.
Я посмотрела на него. Зрачки у него были расширенными. Он уже вошел во вкус жизни на адреналине.
