Зубная паста начисто исчезла из магазинов. Говорили, что ее скупают наркоманы, чтобы намазывать на хлеб. Но жизнь, несмотря на ее отсутствие, продолжалась. Где-то мы бывали, у того же Кривулина. Как-то раз Витя обзвонил народ, сказал, что накупил кучу пельменей. Пришел Стратановский, приехала задрапированная во все черное Лена Шварц. Ее сопровождал угрожающего вида человек со сломанным носом. Бывший боксер или борец. Опять же были иностранцы, кажется, немцы. По коридору ходили бесчисленные Витины кошки. Выпили, Кривулин вспомнил про пельмени.
– Из салфеток, – объяснил он иностранцам, накладывая пельмени в глубокие тарелки.
Боксер (или борец) умело нарезал принесенную им «докторскую».
– Колбаса – из туалетной бумаги, – сказал Кривулин, выразительно вращая глазами.
У иностранцев кошки вызывали взрывы кашля, и они деликатно отказывались от пельменей из салфеток и колбасы из туалетной бумаги.Но это были единичные случаи, когда мы куда-то выбирались, а в остальное время… Наши дни были чем-то заняты. Нам, в конце концов, было по девятнадцать лет…
Анекдот. Интервьюируют старого немецкого еврея:
– Скажите, какие были самые лучшие годы в вашей жизни?
– Ну, наверное, с сорок второго по сорок пятый год.
– Как же так, ведь это был самый разгар войны! Вы же пережили холокост!
– Ну что сказать? Понимаете, я же был молод!В восемь часов утра нас разбудил стук в дверь. Я глянула в глазок: форма, фуражка, усы. Это был хозяин, капитан дальнего плавания Хабибулин, не открывать было бессмысленно. У нас с Хабибулиным состоялось короткое выяснение отношений. Спросонья мы путались в узах, связывающих нас с его настоящими квартирантами, родства. Намечалась какая-то инцестуальная гнусь. Хабибулин – надо отдать ему должное – не стал распутывать наши отношения. Он дал два часа на сборы, сказав, что, если после этого застанет нас в квартире, вызовет милицию.
Вещей было немного. Доставая с антресолей пакеты с какао, мы увидели в глубине, у стены, небольшой чемодан. У меня в голове пронеслось: деньги. Сашин друг работал экономистом, хорошо получал. Его жена, судя по Сашиным рассказам, тоже неплохо зарабатывала. Ключа нигде не было видно, мы сбили замок топором. Он оказался практически пустым, только на дне валялись разноцветные пакетики. Мы разорвали дрожащими руками упаковки. Это были итальянские презервативы. Двадцать семь упаковок. Мы бросили в Сашину сумку с пишущей машинкой десять штук.
Оттепель кончилась, дул резкий ветер, тлело в туче унылое солнце. Мы надули три презерватива и привязали их к пишущей машинке. Интересное наблюдение: итальянские презервативы в надутом виде похожи на воздушные шарики. Розовые, синие и желтые. Интеллигентный мужчина покосился на нас. Потом мы спустились в метро и поехали на телефонную станцию. Саше зачем-то нужно было позвонить в Париж. Мы ждали его снаружи. Выйдя, он отчитался: только что говорил с Максимовым, завтра все голоса будут передавать о нашем задержании.
Я испугалась:
– Зачем?
Саша обиделся, и я осознала свою неправоту. Все-таки о нас узнают за границей.
