Я пришла домой просветленная.
– Что было сегодня? – спросил Филипп.
Накануне я ему объяснила, что человеку в состоянии психоза очень помогает, когда ему задают простые вопросы. Простые вопросы возрождают интерес к жизни. Как ты провела день? О чем ты думаешь? Чего бы мы хотели к ужину? Последний вопрос, впрочем, был чисто риторический. На ужин у нас были дешевые сосиски и тертая морковь – три фунта за доллар. И простые ответы закрепляют интерес к жизни. День я провела в обществе семи психов. Я думаю о том, что скоро нас выгонят с этой квартиры, мы уже восемь месяцев не вносили квартплату. Но не надо о грустном, лишь бы я чувствовала, что мы вместе. Тогда было бы совсем хорошо.
После ужина мы вышли в парк. Ветер гнал по аллее листочки акации. Мы сели на скамейку с видом на закат, и Филипп дежурным жестом извлек из кармана железный гребень. У нас наблюдался прогресс, уже третью неделю не было видно ни вшей, ни гнид.
– Давай все-таки проверю разок! – сказал он.
Я положила голову ему на колени, и он заученным движением стал прочесывать мои волосы. Солнце быстро скользило между веток. Потом я увидела движущуюся по дорожке в нашем направлении пару. Они выглядели очень прилично. Мне стало неловко, и я попыталась подняться до того, как они приблизятся. Я толкнула мужа:
– Давай переждем! Не дай Бог поймут, что мы делаем!
Его рука на какую-то долю мгновения замедлилась и снова продолжала водить гребнем:
– Пусть поймут, – сказал он безразличным голосом. – Может, это и есть любовь?– Он вполне может остановиться у меня! – говорила младшая, Галочка, которая жила в Нью-Йорке.
У нее был сильный американский акцент.
– У меня ему будет лучше! Рядом озеро, парк, он будет гулять, – настаивала старшая, Саша.
Он остановился у старшей: озеро, парк. Худой, загоревший на непонятно каком солнце – прилетел он из Москвы в середине апреля, – отец сходу вручил привезенные для внучки раскоряжистые русские санки и со знанием дела стал протискиваться к выходу. Бесколесный чемодан в
По такому случаю она хотела разбудить своих.
– Утро вечера мудренее… – сказал он и, чмокнув ее в щеку, пошел спать.
Было утро, чистое с бледным румянцем на выпуклой воде. Они ходили вокруг озера, и он все хвалил. Природу, чистоту, то, как лежат в специальных ящиках полиэтиленовые пакеты для собачьих экскрементов. А вот у них… Да, впрочем, что там говорить, к чему сравнивать. Совсем другая жизнь. Живи и радуйся!
В четыре часа под окнами зафырчал желтый школьный автобус. Водитель просигналил. Еще минута… Дженни прошла по двору, волоча за собой по асфальту сумку, как упирающегося щенка на подводке.
– Ну вот, наконец!
Саша вышла на порог и объяснила ей, что тот голос, в телефоне, – это и есть дедушка Даниил.
– Вот санки, вот сережки – у тебя уши-то проколоты? – спрашивал он, перебивая дочь.
– Что это – «уши проколоты»? – удивлялась Дженни.
Он удрученно посмотрел на Сашу:
– Она что у тебя, не знает русского?
– Папа, она же в Америке родилась, здесь по-русски не говорят!
– А где на нем сейчас говорят? – развел он руками.
Жизнь закрутилась. С утра гудела кофемолка, он варил в кастрюльке кофе и разливал его в чашки. В ушах его были наушники, он слушал Малера, иногда начинал отбивать такт ногой и, перекрикивая музыку, говорил Саше:
– Надо купить джезву! Ты мне только скажи, где она продается, – я съезжу!
– Чем тебя не устраивает кофейная машина? – кричала в ответ Саша.
Он вынимал один наушник, делал поучительное лицо:
