Что же касается Сэмовых семейных дел, то, к сожалению, случилось то, о чем говорили… Впрочем, одна я и говорила. Его ямайская жена, получив благодаря этому замужеству гражданство, собрала вещи и ушла к другому мужчине. Теперь у нее большая красная машина с музыкой на полквартала. Сама Жаклин уже устроилась где-то секретаршей, и всё там хорошо.
Я не удержалась и съязвила.
– Карл Маркс учил уважать пролетариат, а не жениться на нем.
Сказав, я, конечно, тут же пожалела.
– Ничего, ничего, я не обидчивый. И, знаешь, все к лучшему, – отвечает Сэм. – Я уже сдал освободившуюся комнату Тони.
Я настораживаюсь.
– Какому Тони? – говорю. – Тони, который был у тебя на дне рождения? Он же алкаш!
– Был, – отвечает Сэм, подняв палец, – но завязал! Другой человек!
Я начинаю с ним спорить:
– Люди редко меняются…
Лицо Сэма задумывается, но сам он, судя по глазам, остается непоколебим:
– Он, знаешь, устроился на работу, и у него завязался роман с замечательной девушкой. У нее, кстати, подруга – такая потрясающая мулатка…
Я хотела спросить, сколько у мулатки пальцев, но сдержалась.
– Дай-то Бог. Где же Тони теперь работает?
– Тони работает у самого мэра Кембриджа.
– Ого! – говорю.
С мэром Кембриджа я тоже знакома. Он живет в соседнем доме, и я иногда вижу его, когда он садится в машину. Паркуется он почему-то в бугристом дворике между нашими домами, хотя у самого за домом нормальный гараж. Наш мэр – черный гей, демократ. Может, из солидарности, думаю. Здороваясь со мной по утрам – а я во дворик выбираюсь покурить, – мэр машет мне рукой, и я в ответ здороваюсь и тоже машу ему. С Тони они приблизительно одного возраста и даже внешне чем-то похожи. Только мэр вроде непьющий.
– А что за работа?
– Он работает садовником.
– Тони? Садовником? Он же авиатехник.
– Да, авиатехник, и садовник тоже!
Мне бы такую работу, думаю. Садовники всегда на свежем воздухе, всегда что-то насвистывают.
Поначалу всё идет прекрасно. Мэр Кембриджа доволен, Тони доволен, и моему Сэму грех жаловаться. Раньше готовил Сэм и квартиру убирал тоже он, а теперь они с Тони вдвоем хозяйничают, будто нормальная супружеская пара. Тони за пятнадцать лет армейской жизни научился всякой кулинарии. Сэм – любитель хорошо поесть, что на нем уже немного сказывается: животик, приятная розовость лица. Как ни зайду вечером, Тони в красочном фартуке стоит у плиты, Сэм в кресле под сенью апельсинового дерева читает «Уолл-стрит Джорнал» и рассуждает про жизнь в капиталистическом обществе. В доме чисто, уютно. Я присаживаюсь. Запах еды. Забываю, зачем пришла.
– Вот что пишут сами капиталисты в своей главной газете, – говорит Сэм, поднимая очки на лоб. – Займы завели страну в кризис. Вы знаете, конечно, что долг Америки на текущий момент составляет пятьдесят семь тысяч миллиардов долларов. Семьдесят девять процентов этого долга приходится на последние пятнадцать лет. Китаю мы задолжали…
Ну и так далее.
Потом Тони делится своими новостями. Через пару дней демократическая партия объявит о новом фонде, выделенном на школьное образование. Сведения из первых рук.
Я продолжаю сидеть. Здесь меня накормят. Сэм в присутствии Тони осторожничает со спиртным.
– Ну как кролик? – спрашивает Тони.
Сэм мурчит:
– Потрясающе! А со стаканчиком белого вина это было бы еще потрясающей!
– Ну, так выпей!
– Ты уверен? – спрашивает Сэм, косясь на буфет с бутылками.
Тони бросается его уверять, что ему даже приятно, когда другие выпивают в его присутствии.
– Во-первых, тренирую волю, во-вторых, эмпатию. Получаю даже больше удовольствия, чем когда сам пил.
Я иногда в шутку им советую не зацикливаться на своей сексуальной ориентации. Могла бы получиться образцовая кембриджская семья. К тому же интернационал.
Но шутки в сторону. Что-то не позволяет мне уверовать в эту метаморфозу.
Проходит пара месяцев. Стою как-то в вестибюле, жду лифт. Вижу, идет Сэм, в руках у него два кулька с продуктами, вид понурый.
– Слушай, вы ведь пьете?
Я заволновалась.
– Что такое? Опять лендлорд ябедничал?
– Не о том речь. Тут у Тони проблема.
– А что, – спрашиваю, – происходит?
– Он пятый день не выходит из своей комнаты.
– Понятно, – говорю, – развязал.
Сэм кивает.
Из шкафа пропало несколько бутылок коньяка, но Сэму, конечно, не коньяка жалко, а Тони.
– Эх, – говорит он, – только встал на правильные рельсы, прочитал Троцкого от корки до корки. Поговори, что ли, с ним?
Поднимаемся к ним, я стучу к Тони в дверь. Оттуда в ответ – молчание.
– Тони, – зову я, – я знаю, что ты там!
– Нет, – отвечает он.
– А с кем я говорю?
– Это не я.
Я показываю Сэму рукой, мол, уйди куда-нибудь. Сэм понимающе кивает и, прихватив газету под мышку, деликатно удаляется на балкон.
Я снова стучу в дверь. На этот раз решительнее.
– Эй, Тони!
– Что еще?
– Я могу чем-нибудь помочь?
Слышу из-за двери мычание.
– Что-что? – переспрашиваю.
– Сэм там?
– Нет, вышел.
– Мне перед ним стыдно. Он в меня поверил, а я опять сделал ЭТО.
– Что ЭТО?
– Напился, как последняя скотина.
– Перестань! – говорю. – Сэм не в обиде, наоборот, сочувствует.
– Он – святой человек, а я его обманул. Скажи ему, что я прошу у него прощения.
– Хорошо, – отвечаю, – скажу, но выйди на минуту.
– Яне выйду.
Скрипнули пружины кровати. Я еще постояла, бормоча какие-то неубедительные слова утешения, но больше он на связь не выходил.
Тоже иду на балкон.
– Не открывает? – спрашивает Сэм.
– Нет.
– Что говорит?
– Просит у тебя прощения.
– Вот беда, – вздыхает Сэм. – Что теперь делать?
Я понятия не имею, что делать, когда человек запирается в своей комнате и никого не хочет видеть.
– У него, знаешь, язва желудка… – говорит Сэм. – Может быть, позвонить его подруге? Она имеет на него влияние.
